Страница 111 из 115
— Плевком в лицо и пинком отвечаю я отребью и предателям.
— Замолчите, болван, или я постараюсь подтянуть ноги и двинуть вам в зубы! Я не стал бы печалиться, если б ваша голова скатилась под шведским мечом.
— И я. Все равно не могу больше жить на свете, который полон такими негодяями, как вы.
Сиверс не смог сдержаться и выкрикнул во все горло:
— Вы сумасшедший! Болван!
Внезапно на его спину обрушился полновесный удар ножнами палаша.
— Замолчи, проклятый немец! Ты тут не в корчме и не в каретнике! Не вопи!
Курт попытался поднять голову.
— Послушайте, солдат, нельзя ли меня переместить в другую телегу? Что вы меня укладываете в одну телегу со свиньями?
— Там тебе и место.
Драгун поехал к следующему возу. Корчмарь прошипел:
— Я больше не могу! Освободите хоть ноги немного!
— Ну нет, дорогой! Больно уж ты быстро бегаешь!
Атрадзенский слуга все еще всхлипывал, тычась носом в колени. Драгун повернул коня и поехал рядом.
— Перестань, старина! Тебе-то чего бояться? Неделю подержат да и отпустит, ты же делал только то, что барон велел. А один ты бы с той девкой не справился: весу-то в тебе не больше, чем в горсти кудели. Неделю посидишь в тюрьме, потом опять пойдешь к своим коровам. Я за тебя словечко замолвлю.
— И правда, барин?
— Что посулю, всегда делаю.
Из соломы возле сидящего высунулось бородатое лицо.
— И за меня замолвите!
— А! И за тебя?! С тобой другое дело! Мы сперва прикажем посчитать, сколько розог досталось атрадзенцам только в нынешнем году. А когда они будут отсчитаны на твоей заднице, тогда поговорим и дальше. С тобой, братец, у нас будет долгий разговор, очень долгий.
Полчаса Сиверс пролежал, стиснув зубы, крепясь и думая о чем-то. Вдруг перевалился на бок. Зашептал так тихо, что Курт мог слышать, а мог и не слышать:
— Фон Брюммер, спите?
Ответа не было.
— Что нам понапрасну вздорить, в нашем положении это же чистая глупость. Во всяком случае, я сам лично очень сожалею об этом, убежден, что и вы также.
Он подождал с минуту, потом продолжал еще тише:
— Я вам должен сказать, но чтобы никто не слышал. До Риги нас наверняка не довезут. Сейчас начнется Кегумский берег — там ждет фон Шрадер с нашими друзьями. У нас так условлено — на случай несчастья. Суток ему вполне достаточно было, чтобы оповестить и собрать их. Я это наверняка знаю! Лес тут большой, в темноте они нападут и перебьют всех этих шведов, те даже мушкеты не успеют сорвать с плеч. Только бы этого чертова латыша не убили, мне его живьем надо. Мне бы его заполучить, я его — кулаками, зубами, ногами!
Он захлебнулся от неудержимого гнева. Поднял, насколько это удавалось, голову и поглядел туда, где за логом вздымалась черная стена леса. Снова прошептал:
— Вы слышите, фон Брюммер? У вас ноги в эту сторону, подтянуть вы их можете — значит, двиньте возницу в спину, чтобы скатился под телегу, как только они выскочат из лесу.
Курт не отвечал, видимо, уснул. Но Сиверс тут же забыл об этом. Телега медленно въехала на высокий берег Кегума. Лес притих, и он тоже ждал, затаив дыхание, а слева внизу сердито грохотала Дюна.
У Сиверса устала шея, в затылке появилась острая боль, зарябило в глазах, в ушах зазвенело; он чуть вскрикнул — ему показалось, что в лесу что-то шевельнулось, что сюда скачут всадники, звенят подковы и оружие. Сердце замерло — сейчас раздадутся клики спасителей, загрохочут выстрелы, шведы покатятся с лошадей, друзья разрежут путы, он схватит этого проклятого…
Но ничего не произошло. Большой лес кончился, выехали на покрытую кустарником низину с полянками и лугами. Кегум, затихший, остался позади. Голова Сиверса упала на солому, и он застонал так, что возница обернулся в темноту — взглянуть на него.
— Не стоните, барин, тут поровнее, меньше трясти будет.
Выехали на Огерскую равнину, дорога пошла песчаная, колеса зашуршали, и верно, больше уж так не трясло.
На скошенном лужке возле сосновой поросли паслись лошади. Пастухи развели костер, веселое пламя озаряло четыре загорелых лица, колени, обтянутые посконными штанами, и босые ноги. Тихонько звучала задорная песня о кауром конечке и шести сотнях, заплаченных за него. Да, они могли петь, их не стронешь с этой земли. Красные сосны сквозь дрему поглядывали на своих знакомцев.
Песня понемногу удалялась, красный отблеск вверху погас. Вынырнули редкие неяркие звезды, навстречу уже тянулись черные тени Огерского бора. Курт закрыл глаза и, стиснув зубы, тихо застонал.
5
Солнце было невысоко, когда Шрадер проснулся в лесу. Ночью он свалился в большую воронкообразную яму, воды там уже не было даже на самом дне, но, когда поворачивался на бок, подо мхом хлюпало.
Он хотел подняться и выбраться из ямы, но все суставы болели, как перебитые, только ползком сумел дотащиться до края ямы.
Старая ель простирала над головой обросшие лишайником ветви. Белка прыгнула выше, присела на мохнатую лапу ели и принялась быстро-быстро лущить прошлогоднюю шишку; легкие чешуйки слетали на землю, одна опустилась Шрадеру на сапог. Сапог грязный доверху, насквозь промок и покоробился, штаны тоже грязные и мокрые. Затем он почувствовал, что весь промок до костей, противно было само прикосновение одежды, холодная дрожь пробегала по всему телу при малейшем движении. На руках засохла грязь и кровь, рукава — сплошные лохмотья. Шея болела и так одеревенела, что не повернуть. Лицо саднило, с трудом поднял руку и провел по нему ладонью, но не мог понять, то ли болезненные бугры на ладони, то ли на щеках. Левый глаз заплыл, осталась только узенькая щелочка. Он хорошо помнил, что ударился о косяк, упав вниз головой в яму погреба у атрадзенской корчмы.
От вчерашнего похмелья и следа не осталось: голова совершенно ясная, но зато какая-то необычайно пустая и легковесная. Устал до того, что захотелось снова упасть в мох и ни о чем, ни о чем не думать.
Странно, что солнце не подымалось выше и не пригревало все сильнее с каждой минутой, как бывает по утрам. Сейчас оно висело в просвете между деревьями, и сухой сук ели черной тенью пересекал его как раз посередине. Нехотя, медленно Шрадер начал припоминать все пережитое вчера днем и ночью. Припомнил три жгучих удара кнутом и скривился, как от зубной боли. Невероятным казался вчерашний день и вся ночь — но нет, это не сон, еще и теперь спину саднит. Сквозь кромешный ад он продрался, пережил больше, чем за все свои двадцать два года. И все же сейчас он в лесу, свободен и может идти куда хочет, а Сиверс с закованными руками лежит в корчме. Наверняка лежит, если только драгуны не убили его.
Шрадер опять взглянул на солнце. Тень от сука поднялась выше, почти слилась с верхней кромкой солнца — еще выше, и вот солнце уже было на четверть ниже сука. Что за чудеса! И тут он внезапно понял, да еще так ясно, что сам содрогнулся от этой ясности, — понял благодаря этим холодных теням, этой птице, которая уселась на сук и больше не взлетала, этому утихающему лесному шуму и еще невесть чему: солнце не подымалось, а садилось, сейчас вечер, целый день он проспал мертвецким сном. И сразу же все обернулось по-иному, чем казалось до сих пор. Запад и Атрадзен — в той стороне, где солнце, а Берггоф как раз сзади. Корчма, из которой добрел сюда, — влево, а справа — лес и, быть может, что-то и вовсе неведомое. И приближается ночь, снова будет темно, опять он будет блуждать по бездорожью, чувствуя, что следом за ним гонятся, что из тьмы все ближе подступают ужасные глаза и руки с кривыми когтями тянутся к его горлу…
Еще дотемна во что бы то ни стало надо попасть в Берггоф. Нет, Сиверса в Берггофе больше нет, и появляться там опасно. Но немного подальше, за ним, — там друзья, у которых он найдет убежище, пока не переправится через Дюну. По лугам и кустам, по обочинам хорошо знакомых дорог и ночью можно пройти — это пустяк. К полуночи взойдет месяц, ночь будет ясная.