Страница 6 из 18
На карте Мантиса ближайшая к дому часовая мастерская располагалась как раз в этом квартале маленьких лавок, магазинчиков, лапшичных, блинчиковых и закусочных -и я еле сориентировался в этих тесных закоулках, но наконец увидел номер дома — «15», причем номер был написан на табличке, которая была чуть ли не шире фасада здания — реально в шаг длиной домик, если широкий шаг, правда. Боком я кое-как протиснулся в узкую дверь и уставился на тридцать четвертую. Это точно была она. Сейчас, правда, не в том черном платье, а чем-то таком зеленом и сером и ужасно деловом. И уровень у нее я теперь видел. Сто второй. Хороший такой уровень.
Тридцать четвертая выжидательно вскинула на меня свои серые круглые очи.
— Привет, — сказал я. — ты теперь часы чинишь?
Тридцать четвертая все так же продолжала молча смотреть на меня.
— Ты меня, наверное, не помнишь… — начал было я.
— До сих пор мне на память жаловаться не приходилось.
— А… так ты часовщик теперь?
— Нет.
Я огляделся. Лавка была заставлена колбами и пробирками с разного цвета жидкостями и порошками.
— А на карте написано, что здесь — часовая мастерская.
— Старая карта, я уже полгода владею этим предприятием.
Я попытался повернуться, и предприятие угрожающие зазвенело пузырьками.
— Прежде, чем ты все здесь перебьешь, сообщаю, что за разбитое здесь платят, как за купленное.
— А куда часовщик отсюда переехал, не знаешь?
— Без понятия.
— Слушай, — набрался я смелости, — понимаю, что ты очень таинственная, но можно тебя каким-нибудь именем называть? А то твой ник прочитать нельзя, а звать тебя тридцать четвертой — как-то невежливо. Может, я захочу в следующий раз купить вот это, — тут я ткнул пальцем в первый попавшийся пузырь с чем-то фиолетовым, — и как мне к тебе обращаться? Проше пани тридцать четвертая?
— Когда ты захочешь купить себе средство, облегчающее роды, можешь называть меня Евой.
— Тебя так зовут?
— Меня зовут Малгожата, но я догадываюсь, как это будет звучать в твоем исполнении.
— Так как тебя зовут? Ева или Магла…можата?
— Ева-Малгожата. И если мы закончили эту увлекательную беседу, то я хотела бы вернуться к своим делам.
На прилавке перед Евой лежала раскрытая тетрадь, рядом — письменный прибор.
— Ты дневник пишешь?
— Ну разумеется. И сейчас добавлю в него пару особо захватывающих страниц. Ты покупать что-нибудь собираешься? Нет? Тогда доброго дня и, будь ласка, закрой за собой дверь.
Что мне импонировало в тридцать четвертой, то есть, в Еве, так это то, что я совершенно точно не вызываю у нее личной неприязни. Кажется, ей в принципе не нравились люди, вне зависимости от того, являются ли эти люди мною или нет.
— Слушай, — сказал Акимыч, разливая чай. — А этот портье, с которым ты все время переписываешься, он хороший чувак вообще?
— Лукась? На первый взгляд он довольно угрюмый и на все обиженный, да и на второй, в общем, тоже, но в целом да, Лукась — хороший чувак. Мне так кажется. А что?
— Наш Митрадо уезжает через пару недель, нужен второй сменщик, сегодня услышал, что хозяева ищут портье — ну, и сказал, что у меня есть отличный кандидат, мой хороший друг — они готовы предложить ему место.
— Ты ж его даже не видел никогда.
— Ну и что, ты-то видел, а я тебе доверяю. Напиши ему, что есть вакансия, а жить в свободное от дежурства время можно у нас.
Я не был так уж уверен, что жажду заселить весь дом лукасями — у этого хорошего чувака были свои слабости, например, привычка при малейших признаках сырости надевать под рубашку шерстяной пояс, пропитанный чесночной настойкой.
Но я все же сел и написал то, что просил Акимыч. И уже через десять минут получил ответ.
«Еду!»