Страница 34 из 68
Маша . А я вас — нет!
Ирина . Оля! Оля! (Кричит в залу.) Оля, иди же!
Ольга входит из залы в гостиную.
Подполковник Вершинин, оказывается, из Москвы.
Вершинин . Вы, стало быть, Ольга Сергеевна, старшая… А вы Мария… А вы Ирина — младшая…
Ольга . Вы из Москвы?
Вершинин . Да. Учился в Москве и начал службу в Москве, долго служил там, наконец получил здесь батарею — перешел сюда, как видите. Я вас не помню собственно, помню только, что вас было три сестры. Ваш отец сохранился у меня в памяти, вот закрою глаза и вижу, как живого. Я у вас бывал в Москве…
Ольга . Мне казалось, я всех помню, и вдруг…
Вершинин . Меня зовут Александром Игнатьевичем…
Ирина . Александр Игнатьевич, вы из Москвы… Вот неожиданность!
Ольга . Ведь мы туда переежаем.
Ирина . Думаем, к осени уже будем там. Наш родной город, мы родились там… На Старой Басманной улице…
Обе смеются от радости.
Маша . Неожиданно земляка увидели. (Живо.) Теперь вспомнила! Помнишь, Оля, у нас говорили: «влюбленный майор.» Вы были тогда поручиком и в кого-то влюблены, и вас все дразнили почему-то майором…
Вершинин (смеется) . Вот, вот… Влюбленный майор, это так…
Маша . У вас были тогда только усы… О, как вы постарели! (Сквозь слезы.) Как вы постарели!
Вершинин . Да, когда меня звали влюбленным майором, я был еще молод, был влюблен. Теперь не то.
Ольга . Но у вас еще ни одного седого волоса. Вы постарели, но еще не стары.
Вершинин . Однако уже сорок третий год. Вы давно из Москви?
Ирина . Одиннадцать лет. Ну, что ты, Маша, плачешь, чудачка… (Сквозь слезы.) И я заплачу…
Маша . Я ничего. А на какой вы улице жили?
Вершинин . На Старой Басманной.
Ольга . И мы там тоже…
Вершинин . Одно время я жил на Немецкой улице. С Немецкой улицы я хаживал в Красные казармы. Там по пути угрюмый мост, под мостом вода шумит. Одинокому становится грустно на душе.
Пауза.
А здесь какая широкая, какая богатая река! Чудесная река!
Ольга . Да, но только холодно. Здесь холодно и комары…
Вершинин . Что вы! Здесь такой здоровый, хороший, славянский климат. Лес, река… и здесь тоже березы. Милые, скромные березы, я люблю их больше всех деревьев. Хорошо здесь жить. Только странно, вокзал железной дороги в двадцати верстах… И никто не знает, почему это так.
Соленый . А я знаю, почему это так.
Все глядят на него.
Потому что, если бы вокзал был близко, то не был бы далеко, а если он далеко, то, значит, не близко.
Неловкое молчание.
Тузенбах . Шутник, Василий Васильич.
Ольга . Теперь и я вспомнила вас. Помню.
Вершинин . Я вашу матушку знал.
Чебутыкин . Хорошая была, царство ей небесное.
Ирина . Мама в Москве погребена.
Ольга . В Ново-Девичьем…
Маша . Представьте, я уж начинаю забывать ее лицо. Так и о нас не будут помнить. Забудут.
Вершинин . Да. Забудут. Такова уж судьба наша, ничего не поделаешь. То, что кажется нам серьезным, значительным, очень важным, — придет время, — будет забыто или будет казаться неважным.
Пауза.
И интересно, мы теперь совсем не можем знать, что, собственно, будет считаться высоким, важным и что жалким, смешным. Разве открытие Коперника или, положим, Колумба не казалось в первое время ненужным, смешным, а какой-нибудь пустой вздор, написанный чудаком, не казался истиной? И может статься, что наша теперешняя жизнь, с которой мы так миримся, будет со временем казаться странной, неудобной, неумной, недостаточно чистой, быть может, даже грешной…
Тузенбах . Кто знает? А быть может, нашу жизнь назовут высокой и вспомнят о ней с уважением. Теперь нет пыток, нет казней, нашествий, но вместе с тем сколько страданий!
Соленый (тонким голосом) . Цып, цып, цып… Барона кашей не корми, а только дай ему пофилософствовать.
Тузенбах . Василий Васильич, прошу вас оставить меня в покое… (Садится на другое место.) Это скучно, наконец.
Соленый (тонким голосом) . Цып, цып, цып…
Тузенбах (Вершинину) . Страдания, которые наблюдаются теперь, — их так много! — говорят все-таки об известном нравственном подъеме, которого уже достигло общество…
Вершинин . Да, да, конечно.
Чебутыкин . Вы только что сказали, барон, нашу жизнь назовут высокой; но люди все же низенькие… (Встает.) Глядите, какой я низенький. Это для моего утешения надо говорить, что жизнь моя высокая, понятная вещь.
За сценой игра на скрипке.
Маша . Это Андрей играет, наш брат.
Ирина . Он у нас ученый. Должно быть, будет профессором. Папа был военным, а его сын избрал ученую карьеру.
Маша . По желанию папы.
Ольга . Мы сегодня его задразнили. Он, кажется, влюблен немножко.
Ирина . В одну здешнюю барышню. Сегодня она будет у нас, по всей вероятности.
Маша . Ах, как она одевается! Не то чтобы некрасиво, не модно, а просто жалко. Какая-то странная, яркая, желтоватая юбка с этакой пошленькой бахромой и красная кофточка. И щеки такие вымытые, вымытые! Андрей не влюблен — я не допускаю, все-таки у него вкус есть, а просто он так, дразнит нас, дурачится. Я вчера слышала, она выходит за Протопопова, председателя здешней управы. И прекрасно… (В боковую дверь.) Андрей, поди сюда! Милый, на минутку!
Входит Андрей.
Ольга . Это мой брат, Андрей Сергеич.
Вершинин . Вершинин.
Андрей . Прозоров. (Утирает вспотевшее лицо.) Вы к нам батарейным командиром?
Ольга . Можешь представить, Александр Игнатьич из Москвы.
Андрей . Да? Ну, поздравляю, теперь мои сестрицы не дадут вам покою.
Вершинин . Я уже успел надоесть вашим сестрам.
Ирина . Посмотрите, какую рамочку для портрета подарил мне сегодня Андрей! (Показывает рамочку.) Это он сам сделал.