Страница 17 из 68
Дядя Ваня
Серебряков Александр Владимирович , отставной профессор.
Елена Андреевна , его жена, 27 лет.
Софья Александровна (Соня) , его дочь от первого брака.
Войницкая Мария Васильевна , вдова тайного советника, мать первой жены профессора.
Войницкий Иван Петрович , ее сын.
Астров Михаил Львович , врач.
Телегин Илья Ильич , обедневший помещик.
Марина , старая няня.
Работник .
Действие происходит в усадьбе Серебрякова.
ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ
Сад. Видна часть сада с террасой. На аллее под старым тополем стол, сервированный для чая. Скамьи, стулья; на одной из скамей лежит гитара. Недалеко от стола качели. Третий час дня. Пасмурно.
Марина (сырая, малоподвижная старушка, сидит у самовара, вяжет чулок) и Астров (ходит возле) .
Марина (наливает стакан) . Кушай, батюшка.
Астров (нехотя принимает стакан) . Что-то не хочется.
Марина . Может, водочки выпьешь?
Астров . Нет. Я не каждый день водку пью. К тому же душно.
Пауза.
Нянька, сколько прошло, как мы знакомы?
Марина (раздумывая) . Сколько? Дай бог память… Ты приехал сюда, в эти края… когда?.. еще жива была Вера Петровна, Сонечкина мать. Ты при ней к нам две зимы ездил… Ну, значит, лет одиннадцать прошло. (Подумав.) А может, и больше…
Астров . Сильно я изменился с тех пор?
Марина . Сильно. Тогда ты молодой был, красивый, а теперь постарел. И красота уже не та. Тоже сказать — и водочку пьешь.
Астров . Да… В десять лет другим человеком стал. А какая причина? Заработался, нянька. От утра до ночи все на ногах, покою не знаю, а ночью лежишь под одеялом и боишься, как бы к больному не потащили. За все время, пока мы с тобою знакомы, у меня ни одного дня не было свободного. Как не постареть? Да и сама по себе жизнь скучна, глупа, грязна… Затягивает эта жизнь. Кругом тебя одни чудаки, сплошь одни чудаки; а поживешь с ними года два-три и мало-помалу сам, незаметно для себя, становишься чудаком. Неизбежная участь. (Закручивая свои длинные усы.) Ишь, громадные усы выросли… Глупые усы. Я стал чудаком, нянька… Поглупеть-то я еще не поглупел, бог милостив, мозги на своем месте, но чувства как-то притупились. Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, никого я не люблю… Вот разве тебя только люблю. (Целует ее в голову.) У меня в детстве была такая же нянька.
Марина . Может, ты кушать хочешь?
Астров . Нет. В Великом посту на третьей неделе поехал я в Малицкое на эпидемию… Сыпной тиф… В избах народ вповалку… Грязь, вонь, дым, телята на полу, с больными вместе… Поросята тут же… Возился я целый день, не присел, маковой росинки во рту не было, а приехал домой, не дают отдохнуть — привезли с железной дороги стрелочника; положил я его на стол, чтобы ему операцию делать, а он возьми и умри у меня под хлороформом. И когда вот не нужно, чувства проснулись во мне, и защемило мою совесть, точно это я умышленно убил его… Сел я, закрыл глаза — вот этак, и думаю: те, которые будут жить через сто-двести лет после нас и для которых мы теперь пробиваем дорогу, помянут ли нас добрым словом? Нянька, ведь не помянут!
Марина . Люди не помянут, зато бог помянет.
Астров . Вот спасибо. Хорошо ты сказала.
Входит Войницкий.
Войницкий (выходит из дому, он выспался после завтрака и имеет помятый вид; садится на скамью, поправляет свой щегольский галстук) . Да…
Пауза.
Да…
Астров . Выспался?
Войницкий . Да… Очень. (Зевает.) С тех пор, как здесь живет профессор со своею супругой, жизнь выбилась из колеи… Сплю не вовремя, за завтраком и обедом ем разные кабули, пью вина… нездорово все это! Прежде минутны свободной не было, я и Соня работали — мое почтение, а теперь работает одна Соня, а я сплю, ем, пью… Нехорошо!
Марина (покачав головой) . Порядки! Профессор встает в 12 часов, а самовар кипит с утра, все его дожидается. Без них обедали всегда в первом часу, как везде у людей, а при них в седьмом. Ночью профессор читает и пишет, и вдруг часу во втором звонок… Что такое, батюшка? Чаю! Буди для него народ, ставь самовар… Порядки!
Астров . И долго они еще здесь проживут?
Войницкий (свистит) . Сто лет. Профессор решил поселиться здесь.
Марина . Вот и теперь. Самовар уже два часа на столе, а они гулять пошли.
Войницкий . Идут, идут… Не волнуйся.
Слышны голоса; из глубины сада, возвращаясь с прогулки, идут Серебряков, Елена Андреевна, Соня и Телегин.
Серебряков . Прекрасно, прекрасно… Чудесные виды.
Телегин . Замечательные, ваше превосходительство.
Соня . Мы завтра поедем в лесничество, папа. Хочешь?
Войницкий . Господа, чай пить!
Серебряков . Друзья мои, пришлите мне чай в кабинет, будьте добры! Мне сегодня нужно еще кое-что сделать.
Соня . А в лесничестве тебе непременно понравится…
Елена Андреевна, Серебряков и Соня уходят в дом; Телегин идет к столу и садится возле Марины.
Войницкий . Жарко, душно, а наш великий ученый в пальто, в калошах, с зонтиком и в перчатках.
Астров . Стало быть, бережет себя.
Войницкий . А как она хороша! Как хороша! Во всю жизнь не видел женщины красивее.
Телегин . Еду ли я по полю, Марина Тимофеевна, гуляю ли в тенистом саду, смотрю ли на этот стол, я испытываю неизъяснимое блаженство! Погода очаровательная, птички поют, живем мы все в мире и согласии, — чего еще нам? (Принимая стакан.) Чувствительно вам благодарен!
Войницкий (мечтательно) . Глаза… Чудная женщина.
Астров . Расскажи-ка что-нибудь, Иван Петрович.
Войницкий (вяло) . Что тебе рассказать?
Астров . Нового нет ли чего?
Войницкий . Ничего. Все старо. Я тот же, что и был, пожалуй, стал хуже, так как обленился, ничего не делаю и только ворчу, как старый хрен. Моя старая галка, maman, все еще лепечет про женскую эмансипацию, одним глазом смотрит в могилу, а другим ищет в своих умных книжках зарю новой жизни.