Страница 14 из 68
Треплев (перелистывая журнал) . Свою повесть прочел, а моей даже не разрезал. (Кладет журнал на письменный стол, потом направляется к левой двери; проходя мимо матери, целует ее в голову.)
Аркадина . А ты, Костя?
Треплев . Прости, что-то не хочется… Я пройдусь (Уходит.)
Аркадина . Ставка — гривенник. Поставьте за меня, доктор.
Дорн . Слушаю-с.
Маша . Все поставили? Я начинаю… Двадцать два!
Аркадина . Есть.
Маша . Три!…
Дорн . Так-с.
Маша . Поставили три? Восемь! Восемьдесят один! Десять!
Шамраев . Не спеши.
Аркадина . Как меня в Харькове принимали, батюшки мои, до сих пор голова кружится!
Маша . Тридцать четыре!
За сценой играют меланхолический вальс.
Аркадина . Студенты овацию устроили… Три корзины, два венка и вот… (Снимает с груди брошь и бросает на стол.)
Шамраев . Да, это вещь…
Маша . Пятьдесят!…
Дорн . Ровно пятьдесят?
Аркадина . На мне был удивительный туалет… Что-что, а уж одеться я не дура.
Полина Андреевна . Костя играет. Тоскует, бедный.
Шамраев . В газетах бранят его очень.
Маша . Семьдесят семь!
Аркадина . Охота обращать внимание.
Тригорин . Ему не везет. Все никак не может попасть в свой настоящий тон. Что-то странное, неопределенное, порой даже похожее на бред. Ни одного живого лица.
Маша . Одиннадцать!
Аркадина (оглянувшись на Сорина) . Петруша, тебе скучно?
Пауза.
Спит.
Дорн . Спит действительный статский советник.
Маша . Семь! Девяносто!
Тригорин . Если бы я жил в такой усадьбе, у озера, то разве я стал бы писать? Я поборол бы в себе эту страсть и только и делал бы, что удил рыбу.
Маша . Двадцать восемь!
Тригорин . Поймать ерша или окуня — это такое блаженство!
Дорн . А я верю в Константина Гаврилыча. Что-то есть! Что-то есть! Он мыслит образами, рассказы его красочны, ярки, и я их сильно чувствую. Жаль только, что он не имеет определенных задач. Производит впечатление, и больше ничего, а ведь на одном впечатлении далеко не уедешь. Ирина Николаевна, вы рады, что у вас сын писатель?
Аркадина . Представьте, я еще не читала. Все некогда.
Маша . Двадцать шесть!
Треплев тихо входит и идет к своему столу.
Шамраев (Тригорину) . А у нас, Борис Алексеевич, осталась ваша вещь.
Тригорин . Какая?
Шамраев . Как-то Константин Гаврилыч застрелил чайку, и вы поручил мне заказать из нее чучело.
Тригорин . Не помню. (Раздумывая.) Не помню!
Маша . Шестьдесят шесть! Один!
Треплев (распахивает окно, прислушивается) . Как темно! Не понимаю, отчего я испытываю такое беспокойство.
Аркадина . Костя, закрой окно, а то дует.
Треплев закрывает окно.
Маша . Восемьдесят восемь!
Тригорин . У меня партия, господа.
Аркадина (весело) . Браво! Браво!
Шамраев . Браво!
Аркадина . Этому человеку всегда и везде везет. (Встает.) А теперь пойдемте закусить чего-нибудь. Наша знаменитость не обедала сегодня. После ужина будем продолжать. (Сыну.) Костя, оставь свои рукописи, пойдем есть.
Треплев . Не хочу, мама, я сыт.
Аркадина . Как знаешь. (Будит Сорина.) Петруша, ужинать! (Берет Шамраева под руку.) Я расскажу вам, как меня принимали в Харькоеве…
Полина Андреевна тушит на столе свечи, потом она и Дорн катят кресло. Все уходят в левую дверь; на сцене остается один Треплев за письменным столом.
Треплев (собирается писать; пробегает то, что уже написано) . Я так много говорил о новых формах, а теперь чувствую, что сам мало-помалу сползаю к рутине. (Читает.) «Афиша на заборе гласила… Бледное лицо, обрамленное темными волосами…» Гласила, обрамленное… Это бездарно (Зачеркивает.) Начну с того, как героя разбудил шум дождя, а остальное все вон. Описание лунного вечера длинно и изысканно. Тригорин выработал себе приемы, ему легко… У него на плотине блестит горлышко разбитой бутылки и чернеет тень от мельничного колеса — вот и лунная ночь готова, а у меня и трепещущий свет, и тихое мерцание звезд, и далекие звуки рояля, замирающие в тихом ароматном воздухе… Это мучительно.
Пауза.
Да, я все больше и больше прихожу к убеждению, что дело не в старых и не в новых формах, а в том, что человек пишет, не думая ни о каких формах, пишет, потому что это свободно льется из его души.
Кто-то стучит в окно, ближайшее к столу.
Что такое? (Глядит в окно.) Ничего не видно… (Отворяет стеклянную дверь и смотрит в сад.) Кто-то пробежал вниз по ступеням. (Окликает.) Кто здесь?
Уходит; слышно, как он быстро идет по террасе; через полминуты возвращается с Ниной Заречной.
Нина! Нина!
Нина кладет ему голову на грудь и сдержанно рыдает.
(Растроганный.) Нина! Нина! Это вы… вы… Я точно предчувствовал, весь день душа моя томилась ужасно. (Снимает с нее шляпу и тальму.) О, моя добрая, моя ненаглядная, она пришла! Не будем плакать, не будем.
Нина . Здесь есть кто-то.
Треплев . Никого.
Нина . Заприте двери, а то войдут.
Треплев . Никто не войдет.
Нина . Я знаю, Ирина Николаевна здесь. Заприте двери…
Треплев (запирает правую дверь на ключ, подходит к левой) . Тут нет замка. Я заставлю креслом. (Ставит у двери кресло.) Не бойтесь, никто не войдет.
Нина (пристально глядит ему в лицо) . Дайте я посмотрю на вас. (Оглядываясь) Тепло, хорошо… Здесь тогда была гостиная. Я сильно изменилась?
Треплев . Да… Вы похудели, и у вас глаза стали больше. Нина, как-то странно, что я вижу вас. Отчего вы не пускали меня к себе? Отчего вы до сих пор не приходили? Я знаю, вы здесь живете уже почти неделю… Я каждый день ходил к вам по нескольку раз, стоял у вас под окном, как нищий.