Страница 40 из 137
Сталин помрачнел.
— Мне очень не нравится, — сказал он, — что вы впутали меня в эту грязную историю. Нельзя пользоваться обманом как средством для достижения целей. Мы не можем становиться на макиавеллистский путь ведения борьбы. Предоставим оружие флорентийца нашим врагам. Вы, товарищ Вышинский, допустили грубейшую ошибку — вы бросили тень и на товарища Сталина, и на нашу партию. Вам понятно, о чем я говорю?
— Понятно, товарищ Сталин.
— Подумайте, как вы можете исправить ошибку, товарищ Вышинский.
— Подумаю, — ответил Генеральный Прокурор СССР и тихо вышел из кабинета, залитого утренним солнцем.
…Когда я закончил писать этот эпизод, мне стало тяжело и грустно: как же отвратительна человеческая природа! Как зыбко все то, что держится на чистых помыслах, и как изощренно и дальновидно зло. Собирая бумаги, я обнаружил письмо Любы.
— Вот теперь ты заслужил, чтобы прочесть ее письмо, — сказал я себе и вскрыл конверт.
"Любимый мой, единственный, ненаглядный, только вами живу, только вами дышу, потому что лучше вас нет никого на этом свете…"
Я читал бесконечно доброе и светлое письмо Любы, а в мозгу все равно сверлила одна и та же мысль: "Как же зыбок и хрупок мир чистых и добрых чувств, помыслов, деяний…" И горячие слезы надежды и очищения текли по моим щекам.
24
— Кто вам передал закрытое письмо ЦК КПСС? — это Чаинов пытал меня. Налета интеллигентности как и не бывало. Это было как раз перед тем, как меня должны были судить.
— Никто не передавал. Нашел я письмо. Возле сортира нашел. Напротив ГУМа. Знаете, есть там общественный туалет. Так вот, я на урне увидел это письмо. У меня дурная привычка — рыться в гадостях. Потребность такая выработана нашим удивительным временем.
— Я последний раз спрашиваю!
— А вы не путайте меня. Больше, чем я получу от вас, уже ничего мне не будет. Так что поумерьте свой пыл!
— Будет, Степнов! Еще как будет! В письме гражданке Колесовой Любови Николаевне вы сообщили отрывок из закрытого письма ЦК КПСС. — Я вздрогнул, и Чаинов уловил мое волнение. Он продолжал:- Нам гражданка Колесова переслала ваше письмо вот с этим текстом. Ознакомьтесь. — Он протянул мне перепечатанный на машинке текст из моего письма.
Я хорошо помню это письмо. Я писал в нем: "Сталин решил убрать Кирова несмотря на то, что тот был ему предан больше, чем кто-либо. За год до своей смерти Киров написал панегирическую брошюру о единственном гениальном вожде-ленинце Иосифе Сталине. Кстати, брошюра потом никогда не переиздавалась. Но на Семнадцатом съезде за Кирова проголосовало более трехсот человек, а за Сталина в сто раз меньше, и Сталин дал команду подтасовать бюллетени, чтобы было, как он выразился, так, как у Кирова. Киров знал об этой подтасовке. Поэтому убили сначала всех, кто был в счетной комиссии, затем Кирова, а потом и почти всех участников съезда партии. Передаю тебе почти дословно отрывок из закрытого письма XX съезду партии.
"Обращает на себя внимание, — говорил на съезде Н. С. Хрущев, — что убийца Кирова раньше дважды был задержан чекистами возле Смольного и у него было обнаружено оружие. Но по чьим-то указаниям оба раза он освобождался. И вот этот человек оказался в Смольном с оружием, в том коридоре, по которому обычно проходил Киров. И почему-то получилось так, что в момент убийства начальник охраны Кирова далеко отстал от С. М. Кирова, хотя он по инструкции не имел права отставать на такое расстояние от охраняемого. Весьма странным является и такой факт. Когда начальника охраны Кирова везли на допрос, а его должны были допрашивать Сталин, Молотов, Ворошилов, то по дороге, как рассказал потом шофер этой машины, была умышленно сделана авария теми, кто должен был доставить начальника охраны на допрос. Они объявили, что начальник охраны погиб в результате аварии с сопровождающими его лицами. Таким путем был убит человек, который охранял Кирова. Затем расстреляли тех, кто его убил. Это, видимо, не случайность, это продуманное преступление. Кто мог это сделать?"
Я вернул текст копии моего письма Чаинову и спросил у него мягко:
— Но ведь это же достоверный факт, который был изложен на съезде. Какая разница, где я его взял…
— Нас интересует другое.
— Что именно?
— Я у вас спрашиваю, где вы взяли текст закрытого письма? Я могу вам сказать, что гражданка Колесова не будет наказана, поскольку добровольно решила помочь нам…
— Я вам сочувствую, товарищ Чаинов, — вдруг и такая мысль пришла мне в голову. — Как вам трудно работать! Какая сволочь отняла у вас право бить, истязать, рвать ногти клещами, вспарывать животы? Вы уже третий час долдоните одну и ту же глупость, неужто за это можно человеку платить зарплату?
В это время вошел в комнату человек в форме капитана.
— Что Колесова? — спросил у него Чаинов. Вопрос, я так понял, был задан специально для меня.
— К сожалению, ее не удалось найти. Она задержана милицией…
В тот же день меня отпустили, и я побежал на переговорный пункт. Любы не было дома, а с ее мамой я не разговаривал. На вопрос, когда Люба будет дома, мне совершенно спокойно ответили: "Вечером".
Вечером я позвонил Любе:
— У тебя были какие-нибудь неприятности?
— Небольшие, но уже все позади. За меня вступилась вся группа, где я учусь. Я подробно потом расскажу. Сейчас все уже позади…
Я ушел с переговорного пункта в скверном настроении. Все только начинается, подумал я тогда. Какое тут "позади"…
25
Едва я свернул в Капельский переулок, как увидел двоих, шедших мне навстречу. Когда я поравнялся с ними, — это было как раз возле двух мусорных металлических ящиков, — один из них спросил:
— Вы вели переговоры с Котолыновым и Николаевым?
— Никаких переговоров я не вел, — ответил я и тут же получил удар в лицо. Я закрыл руками глаза, а они вдвоем били меня, пока я не упал. Потом они за руки и за плечи подняли меня и швырнули в мусорный ящик. Когда я выбрался из ящика, никого вокруг не было.
Я запомнил лица ребят. Особенно первого. Такое круглое, доброе лицо. Большие губы, светлые глаза, нос чуть расплющенный. Другой — остроносый, родинка на щеке, это я точно помню. А впрочем, для чего я вспоминаю, все равно искать не буду, даже если найду, не стану приставать. Так принято. Каждый в этой жизни получает свое. Надо побыстрее снять одежду. Выстирать. Немедленно. Освободиться от дурных запахов. От предчувствий. От воспоминаний. И никаких Капельских переулков. Быстрее на свою квартиру. Там бы мне не устроили еще засады. Но там было все спокойно. В квартире тоже ничего не порушено. И напали, сволочи, не возле дома, а черт знает где… А первые слова этих подонков какие были? Так начиналась моя глава о процессах тридцатых годов…
26
— Вы вели переговоры с Котолыновым и Николаевым с целью форсирования убийства товарища Кирова. На вас нажимали троцкисты. Вам с Зиновьевым была поручена организация убийства. Рукой Николаева вы убили Сергея Мироновича. Зиновьев признался в этом, а вы продолжаете упорствовать.
— Это невероятная мистификация. Несусветная ложь, — сказал Каменев.
— Вы поручили "Московскому центру" организовать убийство товарища Сталина, товарища Молотова, товарища Кагановича, товарища Ворошилова и товарища Жданова.
— Я не знаю никакого "Московского центра". Впервые слышу о нем.
— У нас есть новые доказательства, которые добыты в связи с открытием новых преступных шаек, работавших под началом "Московского центра", а значит, и под вашим началом. Организация "Московский центр" была создана в 1932 году, а уже в 1933 году совершала попытки убийства товарищей Сталина, Орджоникидзе и Ворошилова.
— Но я же в 1932 ив 1933 годах был в ссылке. И Зиновьев был в ссылке. Я впервые слышу о такой организации.
— Были ее руководителем и впервые слышите?
— Значит, я ослеп, — дожил до пятидесяти лет и не видел этого центра, в котором я сам, оказывается, действовал, в котором участвовал, организовывал заговоры и убийства.