Страница 37 из 137
— Ну а сейчас ты смог бы писать эту историю?
— А время? А книги?
— Все будет. Но придется писать два разных текста. Один про маколлизм, а другой — свой… Надо найти форму подачи материала…
— А что вас интересует? — спросил Першнев.
— Психология злодеяний. Психология уголовников, стоящих у власти…
Я долго рассказывал Першневу о своих замыслах создать своего рода личностные размышления о Сталине и его банде, возможно, сравнить его методы с методами нынешних автократистов. По мере того как я говорил, Першнев светлел, а я продолжал размышлять вслух, понимая, что не только ему, но и мне нужны мои сокровенные признания. Я говорил и радовался тому, что вновь заклокотала во мне та радостная одержимость, благодаря которой я чувствовал, что живу на этом свете, живу, а не прозябаю, живу и еще долго буду хотеть жить!
21
У одержимости есть свои законы. Мне тогда, на воле, нужна была паства, перед которой я мог бы раскрыться. Я тоже стал вести что-то вроде историко-психологического клуба. Я работал с детьми и с учителями, отсылал Любе подготовленные мною материалы о сталинизме. Сверял ее мысли в своем общении. Мне доставляло огромное удовольствие читать детям и педагогам написанные мною куски. Читал я всегда с некоторыми оговорками: здесь, мол, не все может быть точным, поскольку я даю свое собственное восприятие прошлого, поскольку убежден в том, что каждый человек должен выработать свое собственное мнение о тех людях, которые оказались творцами нашей истории. Рассказывая, я увлекался, потому что и во мне самом произошло нечто необычное. Обилие материала, в который я погрузился, а точнее, может быть, и наоборот, материал погрузился в меня и стал самостоятельно действовать, принимать решения, рисовать картины, делать выводы. Могу сказать больше: этот материал обернулся в моей душе динамитом: он взорвался во мне, и вся моя логическая способность управлять причинно-следственными связями вдруг будто бы рухнула, уступив место не то чтобы сюрреалистическому монтажу, а скорее эвристическому провидению, когда один даже самый незначительный фактик из кровавого прошлого обрастает вдруг плотью разнообразных событий и ведет не только меня, но и слушателей к самостоятельным выводам, к творческому проникновению в трагические судьбы отдельных лиц, народа. Эта способность "монтажа" (я так назвал ее) не покидала меня и в колонии. Больше того, в колонии эта способность обострилась. Чисто логические мои абстракции вдруг обретали почву: в том же Зарубе, в этом "маленьком человечке нового типа", я вдруг увидел тот экстракт, который был выплавлен фанатизмом утопистов, сталинистов, фашистов, тоталитаристов. Я понял, что между группой зарубовского уровня и кланом сталинского типа нет пропасти. Одни и те же помыслы, приемы, средства. Одна и та же логика надувательства ближних. По человечеству, как показывает жизнь, периодически прокатываются разные волны: революции, реакции, стремительные взлеты науки и искусства, порывы гуманизма.
Эти волны рождают Всеобщее: Волю, Убеждение, Разум. Всеобщее воплощается в схожих людях. Схожи между собой великие полководцы и народные вожаки, реакционеры, и вершители тоталитарных режимов, исследователи науки и художники. Лидеры Добра и Зла создают различные идеологии, различные формы конформизма, наживы или отрицания лжи.
Сталину выпала участь выразить Всеобщее. В нем мировая энергия Зла воплотила тот социальный тип, о котором точно сказал Барбюс: "Новый человек нового времени". Кстати, и Заруба ощущал себя новым человеком. Они, эти два персонажа, так повлиявшие на мое развитие, я убежден в этом, были выразителями одной и той же бесовской энергии. Они обладали одинаковым веером качеств, умели высоко носить маску скромности и преданности народу. Оба были беспощадны и сдержанны, потому что научились за долгие годы унижений терпеть и ждать своего часа. Они пили вино и часами могли говорить о дружбе. Оба ненавидели интеллигентов. Ходили в сапогах и любили иной раз сунуть за голенище блокнот или карандаш. Считали себя солдатами Революции.
В их сердцах клокотали страсти воров-рецидивистов, убийц, профессиональных грабителей, крупных игроков. Какие еще там ставки и ставочки: весь игорный дом разом за голенище!
Может быть, непристойно сравнивать великого кормчего с провинциальным майоришкой? Отвечу: не вижу особой разницы. Жизнь одарила нас и такими образцами маленьких людей! Они сразу нутром почуяли: роль маленького человека — такого, как все, из массы, из забитых рабочих, из отсталых крестьян, — самая выгодная. И маньяческие мечты переделать все на этом свете: общество, армию, науку, сельское хозяйство, технику, способы добывания угля, стали, цветных металлов, архитектуру, искусство, грамматику языка, выращивание зерновых, различные социальные общности, классы, и, конечно же, в первую очередь — человека.
22
Будучи технократами, они проектировали в своем сознании людей, похожих на роботов.
Кто сказал, что видения как литературный жанр и как абсолютная реальность исчезли с лица земли! Поговорите с теми несчастными, кто шагает по улицам, яростно жестикулируя и разговаривая с собой! Здесь мы имеем дело с особым человеческим феноменом, нет, не с грезами, не со снами наяву, а именно с видениями, ибо разговаривающий проигрывает свои роли в широком социальном контексте. Это не сумасшествие. Но определенно какой-то маньяческий сдвиг. У меня этот сдвиг проходил в двух планах: в историческом и в сиюминутном. Причем оба эти плана как бы перекрещивались: в картинах повторялись одни и те же сюжеты — пытки, допросы, обвинения, улики, доказательства, опровержения, реабилитации и прочие аксессуары современной нашей жизни. Иногда мне казалось, что маньячеством такого плана охвачено большинство людей — исторический шок вошел в души людей, заполнил повседневную жизнь, иначе чем объяснить, что везде и всюду — в очередях, в постели, в общественных туалетах, в судах и на предприятиях, на стадионах и в ресторанах, на улицах и в театрах — стали говорить только об этой чертовщине: кто кого убил, реабилитировал, осудил, ославил — и одни и те же имена: Сталин, Бухарин, Каменев…
У меня дело с этими видениями до того дошло, что однажды в столовой я ковырнул ложкой, а из борща вдруг вылез в натуральную величину Иосиф Виссарионович, да, да, в генеральской форме, с усами, с трубкой, естественно; я еще удивился и сказал:
— А все говорят, что вы маленький человек.
— Это вы очень точно заметили, — ответил он. — Сталин очень-очень маленький человек. Но он лучше других знает все плутни оппозиционеров и видит всех насквозь. Что ты, Миша, задумался? — обратился он к всенародному старосте.
— Нет, нет, ничего, все в порядке.
— Скрываешь? Нехорошо, Михаил, скрывать, у меня от тебя никогда не было секретов. Ну скажи, признайся хоть раз, о чем ты думал, отдельно, когда у нас такая дружба за столом…
— По жене заскучал, едрена вошь, — это Климентий Ефремович пошутил…
Через два дня жену Калинина арестовали. Снова застолье у вождя. Не явиться нельзя. И хмуриться за столом нельзя. Надо ликовать вместе с вождем, вместе с трудовым рабочим классом и с трудовым крестьянством. И все же всенародный староста хмурится.
— Что это ты, товарищ Калинин, опять чем-то недоволен?
— Нет-нет, Иосиф, все хорошо…
— А что-то глаза у тебя невеселые? Что у него глаза такие, Клим?
— Не успел похмелиться, едрена вошь.
— Так налейте ему, налей ему, Лаврентий. Что тебе налить, Миша? Налейте ему самого крепкого!
Калинин отталкивает протянутый бокал.
— Ну зачем же обижать старых друзей, — смеется Берия. — Боишься, думаешь, отравленное. Смотри, я пробую при всех. Так, а теперь можно и выпить.
Общий смех. Улыбается и Калинин.
— Мы тебя любим, Миша, имей это всегда в виду. Всегда ты будешь с нами, Миша.
И Калинин расплывается в улыбке, в подобострастии:
— Спасибо. У меня нет ничего в жизни, кроме вас, кроме партии.