Страница 13 из 137
— И тебе известно, какая культура нужна России?
— Безусловно. Заранее сожалею о том, что мы здесь можем разойтись. Я считаю, что подлинными выразителями русской духовной культуры были революционеры-демократы. Ты говоришь о группировках, кланах, будто не зная, что в России полстолетия шла беспощадная борьба классов, в которой по одну сторону баррикад были либералы и всякая буржуазная сволочь, а по другую — народ, рабочие и крестьяне. По одну сторону Толстые, Достоевские, Тургеневы, Катковы, Дружинины, Кавелины и даже Герцены, а по другую сторону — Чернышевский, Добролюбов, Белинский, Писарев. Две культуры. И компромиссов здесь не может быть. Одна из них должна быть уничтожена. Только таким способом можно создать и развить новую, революционную культуру.
— Неужто и Герцена с "Колоколом" в пропасть?
— Безусловно. Я этой либеральной фигурой специально занимался. Что его пугает в истинных революционерах? Здесь я цитирую Герцена дословно: "Злая радость их отрицания и их страшная беспощадность… Тоном своим они могут Довести ангела до драки и святого до проклятия". А мы ведь хорошо знаем, как эти "святые" и "ангелы" дворянского либерализма руками жандармов душили свободу и избивали нас с тобой, дорогой Николай Александрович. Герцен — двурушник. Я нашел одно его высказывание, которое рисует его откровенный либерализм и предательство революции. На утверждение Чернышевского: "Пусть "Колокол" благовестит не к молебну, а звонит в набат! К топору зовите Русь", — он ответил достаточно ясно: "К топору, к тому последнему доводу притесненных, мы звать не будем до тех пор, пока останется хоть одна разумная надежда на развязку без топора… Где же у нас та среда, которую надо вырубать топором?… Мы за какими-то картонными драконами не видели, как у нас развязаны руки. Я не знаю в истории примера, чтобы народ с меньшим грузом переправился на другой берег. "К метлам" надо кричать, а не "к топорам"… Кто же в последнее время сделал что-нибудь путное для России, кроме государя? Отдадим и тут кесарю кесарево". Герцен стоял за реформу. Чернышевский — за народную революцию.
— Это только твоя точка зрения или же…
— Могу сказать, что это позиция нашего революционного Политбюро. Да, так думают и Ленин, и Троцкий, и Зиновьев, и другие товарищи.
— Но ты же сам в свое время говорил, что по культуре своей все эти нынешние революционеры не поднимались выше Плеханова, этого довольно посредственного философа и явного ортодокса. Я знаю, что деятели революции до сих пор вдохновляются идеями уже устаревшего русского нигилизма и материализма и совершенно равнодушны к проблемам творческой мысли своего времени. Для них Достоевский, Толстой, Владимир Соловьев, Федоров и мыслители начала двадцатого века откровенные враги, хлюпики, юродствующие во Христе. Я был поражен тем, как Луначарский, всегда любивший Достоевского, теперь, очевидно в угоду вашему главному вождю, стал клеймить гения русской культуры.
— Да, Ленин и Луначарский отрицают Достоевского как реакционера, как врага революции.
— Но ты-то знаешь, что это страшно. Ты-то и раньше знал, что Луначарский легкомыслен и готов, в зависимости от обстоятельств, принять любую точку зрения, а Ленин, это ты и сам мне говорил, философски и культурно всегда был реакционером, он не был даже на высоте диалектики Маркса, прошедшего через германский идеализм. А что касается этого великого Бона Парта, красного Наполеона, Троцкого, то это чудовищная безграмотность. Я читал его пресловутые политические силуэты; это вопиющая антикультура и антидиалектика. Если ты эту группировку зарвавшихся головорезов считаешь способной определять пути развития России, то ее конец ясен. Революция учинила настоящий погром высокой русской культуры. Интеллигенция совершила акт самоубийства. А ваше нынешнее руководство делает все возможное, чтобы русский культурный ренессанс никогда не возрождался…
— Вот кого надо брать, и немедленно, — сказал Чаинов.
— Подождите, все не так просто. Неужто вы так сразу оказались на стороне троцкистско-зиновьевского блока? Послушаем, как ответит ему Каменев. Поглядим, как поведет себя Бердяев. В ваших интересах узнать до конца ход их мыслей. В процессах такого рода рассуждения могут быть крайне полезными.
— Я прошу вас, товарищ Степнов, не вмешиваться в наши профессиональные тайны, — сказал Чаинов. — Методы и приемы нашей работы строго засекречены и не подлежат оглашению.
— Бог с ними, с вашими секретами. Давайте все же вникнем в их спор. Редчайшая возможность присутствовать при таком историческом стриптизе.
Между тем, по просьбе Каменева, внесли поднос, на котором стояли хрустальные фужеры с императорским двуглавым орлом, бутылка французского коньяка, бутерброды с красной и черной икрой.
— Значит, по-твоему, все гибельно, все во власти злых сил?
— Я так не считаю, — ответил Бердяев. — В отличие от Струве и Милюковых я не считаю, что русская революция сделана…
— Большевистская революция, — поправил Каменев.
— Да, я не считаю, что большевистская революция сделана какими-то злодейскими силами, чуть ли не преступниками, или, как ты говоришь, бесами.
— Это ты говоришь! — рассмеялся Каменев и добавил:- Неужто ты отказался от идеи Великого Инквизитора и перерождения революционных сил?
— Это разговор особый. Позволь мне закончить мысль о революции. Я ее принял даже не как необходимость, а как единственную реальность, являющуюся действительным моментом моей личной судьбы. Воинственные противники революции называют меня чуть ли не главным ее виновником. Могу признаться, что я считаю себя ответственным за то, что произошло и происходит в России. Ты знаешь, что я всегда утверждал: революция в России неизбежна и справедлива. Я предвидел, насколько тебе это известно, что революция истребит в России свободу и культуру. Наивными и смешными кажутся мне и теперь предположения гуманистов о революционной идиллии, о бескровной революции, в которой наконец-то обнаружится доброта человеческой природы и благородство народных масс. Революция есть тяжелая болезнь, мучительная операция больного, и она свидетельствует о недостатке положительных творческих сил, о неисполненном долге.
— Тебе известны лекарства от этой болезни?
— Мне неизвестны все лекарства, но — в один препарат я верю безусловно. Этим препаратом является духовная культура. Миросозерцание, под символикой которого протекает революция, не только не признает существования духа и духовной активности, но и рассматривает дух как препятствие для осуществления коммунистического строя. Альтернатива сейчас обрисовалась таким образом: либо революция напрочь уничтожит духовную культуру и сама погибнет, либо возьмет на вооружение духовную культуру и, оздоровившись, будет строить намеченную революцией новую жизнь на нравственных началах.
— "В белом венчике из роз впереди Иисус Христос". Коммунизм, но непременно с христианством! Новая вариация богостроительства. Грядущий хам в обнимку с ангелами во Христе! Это и есть, милостивый государь, настоящая контрреволюция. Мы оказались в кольце контрреволюционных сил, мы окружены вооруженными до зубов врагами, мы блокированы, и нам нечего жрать, мы гибнем от голода и холода, а ты нам подсовываешь в качестве препарата проповеди о Боге.
— Я ничего не подсовываю. Я вижу, как рвется традиция культуры, как гибнет на глазах русский духовный ренессанс, как уничтожают цвет нации и под флагом революции творят действительную контрреволюцию.
— Вот это ты правильно заметил, — смягчился Каменев. — И что же ты предлагаешь конкретно?
— У меня зародилась мысль собрать оставшихся деятелей науки и искусства и создать центр, в котором продолжалась бы жизнь духовной русской культуры. Объединение должно быть широким, охватывающим людей разных направлений. Я предлагаю образовать Вольную Академию Духовной Культуры. Эта академия будет функционировать на общественных началах, в нее войдут рабочие, крестьяне, интеллигенция. Ее основная задача не только способствовать развитию науки, техники, искусства, театра, образования, но самое главное — определять пути действительного духовного обновления сегодняшних людей…