Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 64 из 130

— Ни слова! — повторила она, стиснув зубы. — Молчать, всегда молчать…

Она отступила и вернулась к дочерям. В этот момент вошла Елизавета в белой коронационной мантии, с глубоким вырезом спереди. Сзади вырез закрывали длинные золотисто-рыжеватые волосы, роскошным покровом ниспадавшие до пояса. Она выглядела бледной и измученной, но отказать будущей жене Августа ни в обаянии, ни в робком желании всем понравиться и угодить нельзя было.

Бросив пугливый извиняющийся взгляд на своих будущих родственников, она подошла к королю, и он положил руки ей на плечи.

— Мы рады приветствовать вас, дорогая доченька, — произнес он. — Что-то вы очень бледны. Наверное, устали?

Весь двор ожидал ответа на латинском языке или даже на польском, однако Елизавета не задала себе труда научиться хотя бы нескольким фразам на языке, который с этого дня должен был стать для нее родным. Она ответила с улыбкой, но по-немецки:

Старый король ничего не сказал, вслушиваясь внимательно в молчание супруги и двора, но, поскольку тишина затянулась, произнес наконец:

— Тогда пойдем.

Во время коронационного шествия Сигизмунда Старого несли в лектике, вот уже год он почти не мог ходить. Елизавету вели к алтарю два принца: прусский Гогенцоллерн и лигницкий Пяст. Королевская чета расположилась сбоку, с левой стороны алтаря, два трона ожидали молодеженов на противоположной стороне. Брачный обряд и коронация напоминали Боне ее собственное бракосочетание четверть века тому назад, с той лишь разницей, что теперь избранницу ожидал во время коронационного обряда Август, разряженный, спокойный, но мрачный.

Когда корону королевы Ядвиги возложили на голову Елизаветы, Бона почувствовала себя вдруг тем, кем не хотела быть никогда, — старой королевой. Однако она улыбалась, ибо взоры всех переполнявших до отказа святыню были обращены именно на нее, а не на стоявшую перед алтарем) Елизавету.

Наконец загремело «Те Deum», молодожены вышли из костела первыми, за ними несли старого короля, а сразу за лектикой выступала Бона с дочерьми. Торжественно звонил великий колокол.

Альбрехт Прусский опередил Пяста, оказавшись рядом с Боной, и она на нем сорвала давившую ее злобу.

— Красиво звучит… — произнесла она вроде равнодушно. — И подумать только, что этот колокол отлит из пушек, которые мы некогда отняли у крестоносцев, тогда как сегодня…

Она не кончила, потому что герцог Альбрехт ответствовал весьма учтиво:

— Погребальный звон по Ордену крестоносцев не может уязвить светского князя, последователя учения Лютера…

Вечером, после пышного пиршества, молодые дворяне плясали перед четырьмя установленными на возвышении тронами. У ног Сигизмунда сидел Станьчик, возле Боны — карлица Дося. Молодые сидели рядом молча, Август даже не пытался улыбнуться юной супруге. Только старый король то и дело оборачивался и глядел на очаровательную девушку с умилением и даже нежностью.

Придворные танцевали павану, когда к трону Сигизмунда приблизился канцлер Мацеёвский ь сопровождении мужчины небольшого роста, одетого весьма пышно и роскошно. Поклонившись королю, канцлер произнес:

— Ваше величество, это синьор Марсупин, италиец, прибывший на коронацию из Вены. Будущий секретарь королевы Елизаветы и ее переводчик.

— Там, где сердца соединяет любовь, переводчика не надобно, — сказал король. — Но все равно мы рады.

Бона, однако же, выказала неудовольствие:

— У дочери нашей Изабеллы нет в Семиградье ни опекуна, ни переводчика, — заметила она подчеркнуто.

— Она знает венгерский язык, а всемилостивая государыня не говорит по-польски, — объяснил Марсупин.

— Я? — удивилась Бона.

— Я думал о молодой королеве… — смешался опекун Елизаветы.

— Ах, вот как? — с насмешкой произнесла Бона, и, пока Марсупин пятился, согнувшись в поклонах, она бросила Мацеёвскому: — Скажите, ваша милость, этому слуге Габсбургов, что на Вавеле и в Польше есть только одна королева.

— Как же он будет обращаться к своей госпоже? — удивился канцлер.

— Ко мне пусть не обращается никак! Никак! А как он будет говорить с ней — какое мне до того дело?

— Постараюсь объяснить… — обещал тот не очень уверенно.



— Спасибо, — кивнула ему королева и, обращаясь к мужу, который не слышал ее разговора с Мацеёвским, сказала: — какая жалость, что уже нет в живых Кшицкого! Он бы увековечил торжество презабавными стихами. Панегирик Яницкого довольно жалок.

И она стала цитировать с насмешкой в голосе: «Седлайте резвых скакунов! И мчись, в погоню, быстро!» — прыснула Бона негодующе. — Какая погоня и за кем? Ее прислали сюда насильно…

— Вас могут услышать, — шепнул король.

— Кто? Австриячка? — спросила она едва ли не во весь голос.

— Учитывая интересы Изабеллы, соизвольте… — чуть ли не умолял Сигизмунд.

— Верно. Изабелла… — шепнула Бона и подняла глаза к небу. — О боже! Благослови по крайней мере королевское ложе! Укрепи династию… А мне дай одно: терпение. Безмерное терпение…

После полуночи, покинув веселящихся, танцующих гостей, молодая чета удалилась в свои покои.

Войдя в опочивальню королевы, молодые люди, смущенные, в нерешительности остановились друг против друга. До сих пор им удалось обменяться лишь несколькими ничего не значащими словами, король даже не решился выразить своего восхищения красотой супруги. Однако сейчас, сознавая свои обязанности, ради которых он был вынужден пожертвовать Дианой, он снял прежде всего корону, слишком тяжелую для ее юной головы, и отложил в сторону. Рука его невольно коснулась золотисто-рыжеватых волос Елизаветы, таких длинных и шелковистых. Юная королева встряхнула головой, сомкнула ресницы и улыбнулась. Она была в эту минуту столь очаровательна, что он, уже безо всякого внутреннего сопротивления, наполнил вином приготовленный заранее золотой бокал и, глядя ей прямо в глаза, отпил глоток, а потом поднес край бокала к ее устам. Их пальцы встретились, губы Елизаветы коснулись свадебного бокала. Они по-прежнему улыбаясь смотрели друг другу в глаза. Но когда Август обнял ее за гибкую талию и попытался коснуться губами ее уст, королева вдруг побледнела, затрепетала, слабыми руками стала отталкивать мужа.

Он снова попытался обнять и поцеловать ее, но тогда она оттолкнула его уже сильнее.

— Почему? — спросил он, удивленный, и сразу же повторил по-немецки.

— Нет! Нет! Нет! — шептала она в ответ.

Вдруг ее тело изогнулось, напряглось, руки окаменели, она закрыла глаза.

— Санта Мадонна! Елизавета?! Что с вами?

Юная королева уже не слышала его и не могла отвечать ни на какие вопросы.

— Катрин! Катрин! — закричала она, стараясь унять охватившую ее дрожь.

Но тут же упала на пол и забилась в судорогах, ударяясь головой о паркетный пол. Ее камеристка, Катрин Хёльцелин, притаившаяся за дверью, услышав грохот, сперва просунула голову, а затем вбежала в комнату и, оттолкнув короля, принялась спасать свою госпожу. Она вытерла выступившую на ее губах пену, смочила виски благовонным настоем, однако, к удивлению Августа, даже не пыталась отнести больную на ложе.

— Позовите лекаря! Сейчас же! — крикнул Август. Однако камеристка сложила руки как для молитвы.

— Не надобно врача? — удивился молодой король. — Почему?

— Пожалуйста!.. — молила приближенная.

— Я должен уйти? Но почему же, почему?

Катрин Хёльцелин была в отчаянии. Сказать или молчать? Она предпочла ложь.

Припав к больной, она приподняла ей голову. Бившаяся в судорогах Елизавета задела за ножку кресла, и сквозь чулок потекла на сафьяновую туфельку струйка крови. Август постоял еще некоторое время, чувствуя себя совершенно потерянным и даже не совсем понимая, что же произошло. Но когда камеристка снова указала ему на дверь, безмолвно повернулся и выбежал из комнаты. Минуя анфиладу пустынных коридоров, он с разбега налетел на Марину.

— Бегите к королеве Елизавете! Ей плохо! — крикнул он.

— Послать за лекарем?

— Нет!.. Они не хотят лекаря. Только не лекаря… Помилуй бог! Все это выглядело очень странно! Я бы поклялся, что в моих объятиях был труп. Труп!