Стоим на страже

— Так точно, товарищ майор! — подмигнул Миша. — Будем все делать кон-кр-ретно. Ох и закипит работа, — потер он руки.

— Вот так. А сейчас пойдем посмотрим, как нам Михаил Михалыч сцену покрасил.

— Исключительно! — прижал руки к груди Миша. — Я еще такой покраски в жизни не видел.

— Ну?

— Ей-богу.

Старшина удовлетворенно сопел, счастливо посмеивался, чаще обычного сплевывал.

Сцена и в самом деле оказалась выкрашенной на славу.

— Я какой человек, — бормотал старшина, — мне сказали. Раз надо — значит надо. Я и сделал. Вот пожалуйста. Если плохо, ругайте. Замечания есть — устраним, — великодушно добавил он.

— Молодец, — похвалил майор. — Молодец, Михаил Михалыч.

Старшина побагровел, нагнул голову, забубнил что-то и вовсе невразумительное.

— Эх, а время-то, — спохватился майор, — может быть, звонили уже о Никитине. — И заторопился в штаб.

Но телефон молчал. Майор сел. «Надо завтра с командиром поговорить, — подумал он. — О Ляпушеве. Конечно, недостатки у него есть. Но нельзя же так тыркать человека. Взыскание за взысканием. Они на него и действовать перестали. А поговори с ним уважительно, он в доску расшибется, а сделает. Конечно, строевик из него никудышный, да и грамотешка подкачала, но хозяин — какого не вдруг найдешь. Похвали его, поддержи — и будет стараться вовсю. А затыркать кого хочешь можно».

Дроздов потянулся к настольному календарю, написал «командиру о Мих. Мих» и поморщился, представляя себе этот неприятный разговор, и тотчас почувствовал, как вонзилось ему в бок что-то острое и горячее, не позволяя шевельнуться. Боль постепенно утихала, но майор сидел неподвижно: он знал, что боль сейчас перекатилась к груди и притаилась там и стоит ему глубоко или резко вздохнуть, она вцепится вновь. Дроздов дышал осторожно, в четверть вздоха, и думал с тоской: «Ни черта они не понимают, эти врачи. Лечат, лечат, а все без толку. Как бы опять зимой не слечь. Тогда прощай институт, все позавалю. И так два экзамена на шее сидят. Нет, зимой болеть нельзя». Он осторожно взял телефонную трубку, негромко попросил санчасть.

— Майор Дроздов говорит, — едва слышно сказал он в трубку, боясь возвращения боли.

— Вам плохо, товарищ майор? Я сейчас прибегу.

— Это ты, Федоров? Доктора нет?

— Нет. Но я знаю, что надо делать.

— С чего ты взял, что мне плохо, — сказал майор громче, с тревогой прислушиваясь, не проснулась ли боль в груди.

— Я же по голосу слышу.

— Ладно, хватит зря болтать! Ты мне лучше вот что скажи, уважаемый фельдшер. Чем Петренко болен? Миша?

— Миша, — засмеялся фельдшер, — футболом.

— А без шуток? Почему он такой тощий? И цвет лица какой-то прямо зеленый. Ну-ка сходи посмотри в его медицинскую книжку. Что там записано?

— Вот они, книжки. Сейчас найду, товарищ майор. Павло… Палкин… Ага, вот Петренко. — В трубке зашелестели страницы. — Вот, товарищ майор, результаты осмотра. Месяц назад проходил.

— Что вот-вот! — разозлился майор. — Я что, по проводу вижу?

— Все у него в пределах нормы. А цвет лица, наверное, оттого, что в комнате все время сидит.

— Ну, ладно. Скажи доктору, пусть направит его в госпиталь на проверку. На тщательную проверку. Ясно? И поставьте его на диету или усиленное питание. Можно ведь одного человека откормить. А то угробим парня, а потом будем охать. Ох да ах да осмотр проходил. Развели там бюрократию! Вакханалию! Я до вас доберусь! Подсыплю в штаны горячей картошки. Чтоб лучше вертелись! Вот так! Будь здоров!

— Разрешите, товарищ майор?

— Что скажешь, Дудкин?

— Все обыскали, товарищ майор. Нигде нет.

— Ладно. Прекращайте поиски. Он уже в Москве. Там есть кому без тебя скомандовать?

— Так точно.

— Передай. А сам сиди здесь.

Майор посмотрел на Дудкина. Ему нравился этот сержант: высокий, сухопарый, гимнастерка, и шаровары, и сапоги ловко обливают тело. Настоящий военный. Дроздов открыл было рот, хотел заметить Дудкину, что брюки у него слишком обужены, того и гляди лопнут, а гимнастерка коротка. Но зазвонил телефон.

— Майор Дроздов слушает. Ага… Давай, давай, старшина. Ну? Ты смотри. Это уже новость. Так, так, так. Давай, Старшина. Давай по горячему следу. Ищи, ищи. Действуй. Добро. Звони.

— Что, товарищ майор? Наклевывается?

— Тебе хорошая головомойка. Это я тебе обещаю.

Сержант принялся тщательно разглаживать пилотку на колене.

— Поёшь мне: все у него в порядке, жена позавчера приезжала, — скривился майор, — ни черта ты о своих людях не знаешь.

— Товарищ майор, но я же ее сам видел. Сам к ней отпускал. Они на КПП сидели.

— Садовая твоя голова… Вон старшина звонит, что она позавчера приходила затем, чтобы сказать ему, что она с ним больше жить не будет. Вот. Ясно? Мать рассказала. Понял, садовая голова? Хахаля она себе нашла. И сегодня с ним уезжает.

— Так чего же, дурной, не сказал? — недоуменно всплеснул руками Дудкин. — Отпустили бы разобраться в таких делах.

— Эх, Дудкин, Дудкин, — вздохнул майор, — два года служишь, а надо бы еще лет пять. Чтоб по глазам мог душу человека видеть! — тонко и незло вскрикнул он. — По глазам! Я вот на тебя смотрю и вижу, что тебе сейчас к Тоньке хочется.

— К какой Тоньке? Что вы, товарищ майор! — искренне возмутился и обиделся сержант.

Майор вытянул шею, нагнулся над столом, почти касаясь подбородком зеленого сукна.

— А! Не знаю? Не знаю, да?! — вскочил он со стула и подбежал к сержанту, мягко сгибая ноги в коленях, погрозил ему пальцем. — Все-е-е знаю! К Тоньке-продавщице ходишь. Возле КПП она живет. Хитрый, черт. Выбрал, чтоб через забор — и там.

— Никак нет, товарищ майор. Никуда не хожу, — набычился Дудкин.

— Еще бы… Ты признаешься, — вернулся майор к столу. — Но подожди, вот я тебя прихвачу. И вот тогда я тебе такого фитиля вставлю, — проговорил Дроздов с жестоким наслаждением. — Век помнить будешь. Ве-е-ек. И демобилизую тебя тридцать первого декабря после вечерней поверки. Вот тогда узнаешь. Развел вакханалию.

Дудкин сидел, опустив голову, зажав ладони между коленями, молчал, а майор, успокаиваясь, прошелся по кабинету.

— А как думаешь, Дудкин, неужели хватит у него дури за ней уехать? А? Ведь ты его знаешь?

— Может хватить… Горячий парень.

— Ой-ей-ей… Молодежь, молодежь, — сморщился майор, вытягивая нижнюю губу. — Сами себя губите. Ну, ладно. Иди, Дудкин. Но то, что я сказал тебе, помни. И больше занимайся людьми. Конкретно каждым человеком. Конкретно! Иди.

Он прислушался к затихавшим твердым шагам Дудкина, подумал: «Вот бы кого на сверхсрочную оставить. Крепкий бы получился командир. А что по бабам бегает, это ничего. Это жизнь. Перебродит, успокоится».

В комнате быстро темнело. Еще можно было различить книги на столе, и белел ключ, торчащий в дверце сейфа, но дальше, за ключом, лежала темнота, и потому казалось, что белый ключ висит в воздухе.

Майор потянулся к лампе, но вдруг замер, принюхался. В кабинете пахло чем-то незнакомым. Дроздов прошелся по комнате, втягивая воздух большим носом. Пахло где-то возле двери. По-прежнему не зажигая света, он обнюхал один угол, другой. И наконец руки его нащупали листья, а потом и всю веточку. Он поднес ее к лицу, сладко втянул терпкий холодящий запах и только потом зажег свет. В руках его была желтолистая березовая ветка. «Кто-то оставил, — подумал майор, — мало ли людей заходит».

В ламповом свете листья нежно золотились.

«Золотая осень, — подумал майор. — «В багрец и золото одетые леса…» Эх, возьму я в воскресенье своих, и пойдем мы в лес. Черт с ним, с институтом, из-за одного дня ничего не случится. Точно пойду, — решил он. — Будь что будет, а пойду».

— «В багрец и золото одетые леса», — пропел он, и вдруг рука сама потянулась к телефону, чтобы немедленно рассказать о будущем воскресенье, о походе в лес Ане и детям. Но Дроздов сдержал себя, подумав: «Пусть это будет сюрпризом».

Он вернулся к столу, поправил уже нарушенный академический строй книг и бумаг на зеленом сукне, взглянув на отчет, который так и замер на двух строчках, вздохнул: «Ох, бумаги, бумаги… Сколько же вас исписывать приходится. И нужных и пустых. А попробуй не напиши? Приедут, спросят: «А что ты, Дроздов, сделал? Ну-ка покажи?» И начнут бумаги читать. Ошибки по бумагам искать. Хвалить тоже за бумаги. Не напиши — значит, ничего не делал. Выходит, надо писать». И взялся за отчет.