Страница 230 из 399
– Мы клялись сохранить власть, лишь доведя страну до Учредительного Собрания. Мы присягали охранить народ от внутренних и внешних врагов, – и мы не желаем хоть на один час дольше сохранять власть, чем этого хочет народ.
А в этом – уже не было ли ноты слабости? Неужели они могут уступить?
– Граждане! Если вы поддержите Временное правительство – оно исполнит свой долг до конца.
Браво! Мы конечно поддержим! Да здесь вся бескрайняя Россия перед вами, неужели вы не видите? (Потерялась ещё какая-то его странная фраза – „но делать то, что правительство не вправе, – оно не станет”.) „Ура-а-а!” Подхватили, понесли и Шингарёва.
Нет! Отечество ещё не на краю гибели!
Тут – с мощным рожком, в крупном открытом автомобиле подъехал от Морской сам гигант Родзянко. Рёв восторга встретил его ещё прежде, чем он выбрался через дверцу.
Но – и неузнаваем же был гигант: уже не высилась так его голова, и плечи не те, и ростом, кажется, уменьшился. И начал почти кряхтя:
– Граждане! Я чувствую всю тяжесть ответственности за создавшееся положение, из которого мы, русские люди, должны найти достойный выход.
Ох, значит плохо дело?…
– Скажите мне прямо: вы – хотите сепаратного мира?
– Нет! Нет! Да нет же! – понеслись неукротимые крики.
Подбодрился Родзянко.
– Хотите ли вы, чтобы союзники отвернулись от нас? Чтобы малые угнетённые народы проклинали нас?… Ведь враг попирает нашу священную землю – так почему ж вы хотите, чтобы тыл диктовал свою волю народу!
О Боже, да не мы! – не они и не здесь были те, кто этого хотел! И не о „тыле” шла речь, то был лишь окольный псевдоним Совета, тут так и поняли! И Родзянко увлекался, громчел и даже всё колокольней:
– Ведь мы обязаны быть честными, чтобы быть свободными! Неужели русский народ, освободясь от гнёта, под которым нас всех держал царизм, – думает сохранить свою свободу тем, что нарушит слово чести перед союзниками? Граждане! Я заклинаю вас верить тому правительству, которое поставила Государственная Дума…
Мы и верим! Это – одна наша надежда!
– … Это – честное правительство. И оно исполнит свой долг до конца. И – да здравствует могучий! свободный!! русский народ!!!
– Ура-а-а-а-а! – перекатывалось по площади. Но более всего порадовал Родзянку офицер, подскочивший на ступеньки рядом с ним:
– Да здравствует Отец Русской Революции! – звонко вскрикнул. И это был сигнал: подхватывать в двадцать рук и тяжеловесного Отца, и нести его в вестибюль.
Да и пора: уже вот подкатывал и мотор с самим наконец Милюковым! – со славным и одиозным героем сегодняшнего дня. Его кинулись нести даже из автомобиля на ступеньки, но он не то чтобы не дался, но так наёжен был – пошёл сам. Он был в фетровой шляпе, и позабыл снять её для речи. Он – диковато смотрел, так напряжённо смотрел, как будто и здесь ждал увидеть не сторонников, а врагов. И начал с трудом, как пересохшим горлом:
– Я – видел плакаты. Но я – защищаю интересы народа. И не уйду, пока не выполню долга. Или – погибну.
И бесстрашно стоял, доступный растерзанию, мишень, дразнящая плебс, – в мягком пальто, белейшее кашне вокруг шеи, очки, мягкая шляпа.
Но не только не напал ни единый голос, не протянулась ни одна враждебная рука – но овеивали от площади сочувственное тепло и дружественный шелест. И министр – уже наступательней:
– Я – тот Милюков, который 1 ноября разоблачил интригу и измену бывшего царского министра Штюрмера! Я – тот Милюков, который восставал против сепаратного мира! И неужели же я должен стать тем самым изменником русскому делу, каким я клеймил своих врагов?
Ответ толпы – несся несомненно. Но ещё, по инерции готовности, подставляя себя под страшный удар:
– Да! Войну – надо победно закончить! Я это повторяю. И пусть мне кричат в лицо „долой Милюкова”.
Но никто же тут не кричал такой мерзости, слышалось одно одобрение! И всё твердея:
– Буду ли я жив? Или буду мёртв? – мне всё равно. Но мне не всё равно, если Россия покроется позором! И если мы станем добычей наших врагов. Старая власть именно потому и рухнула, что нарушала обязательства перед союзниками. Временное правительство и я – не допустим, чтобы Россию могли обвинить в измене. Я – исполню свой долг и добровольно с этого места не уйду. Верите ли вы мне?
– О да, мы вам верим!… Мы верим!… Мы верим!… Да здравствует Милюков!… Ура-а-а!…
И тут же проворно вскочил офицер, но другой, и пронзительно:
– Господа! Милюков – пожертвовал своим единственным сыном для блага России.
Верно напомнил, не все и знали. Потеряв сына на этой войне, мог Милюков иметь и пристрастие к победе!
– Ура! Ура! Ура-а-а! – подняли, потащили и Милюкова.
Тут стали подъезжать в автомобилях, в каждом по нескольку, члены Исполнительного Комитета Совета. Не знали их в лицо, нигде не бывало их фотографий – но видно, что не наши министры. Их встречали враждебно-холодным молчанием. Не ждали от них речей и не кидались нести их во дворец.
Над дворцом уже высоко висела бледно-желтоватая луна.
По чьему-то крику стали отбиваться – сходить к английскому посольству.
А в стороне от подъезда стоял французский офицер с двумя соотечественниками, господином и дамой. И сказал им:
– Это правительство оказалось более временным , чем мы думали. История повторяется. Вот и у них, как у нас: народ постучал министерству в окно и объявил: „Вы больше не существуете!…”