Страница 189 из 399
Да уже простая охрана не справлялась, часовые штаба не удерживали прущую, любопытную развязную мразь. Уже в самих штабных зданиях стали появляться – комитетские? советские? – военноодетые или штатские рожи, которые бесцельно бродили по коридорам, не выказывая внимания чинам Ставки, или напротив вламывались даже в служебные комнаты, без спроса садились и предъявляли какие-то абсурдные жалобы, требования или даже проекты, как вести войну. И ведь не выставишь этих наглецов в шею – сразу будешь „контрреволюционер”. – Месячный арест офицеров из штаба походного атамана многих тут напугал в Ставке.
И такое унылое чувство охватывало офицеров – к самим себе. К своему ничтожеству. К своему падению.
И ещё вчера особенно унизительно попал Воротынцев. Насколько он радовался, что удачно обминул присягу Временному правительству, так и не присягал с тех пор, – настолько вчера его уловили: он проморгал, хоть и читал газеты, что 18 апреля, вторник, рядовой день, – оказывается, он же великий пролетарский международный праздник. Ходили комитетчики по комнатам, и кого заставали даже из штаб-офицеров и даже генералов – выгоняли на демонстрацию. И в нестройной разболтанной колонне манифестантов с красным флагом, с плакатами, офицеры и солдаты с оркестром (иногда „интернационал”, остальное время марсельеза), – поплелись ставочные начальники как побитые на митинг. К этой же колонне присоединились и могилёвские военнопленные – немцы и австрийцы, братались с русскими солдатами, а может быть и с офицерами (каково союзным миссиям наблюдать из окон? – а ведь всё ещё не понимают!). Митингом распоряжался подпрапорщик, а речи были – для овечьих ушей. И кувыркались под облаками лётчики в мёртвых петлях – и сбрасывали наземь красные ленты.
И первые минуты, как его поволокли на эту мутную процедуру, Воротынцев испытал унижение, какого не знавал никогда. Но вдруг, с каких-то шагов в этом шествии – ощутил как освобождение от собственного тела: жалкая полковничья фигура, поплетшаяся вослед военнопленным, это был будто не он, – а сам он – взвесился где-то выше в воздухе, и плыл над этим пьяным шествием и потом без усилия держался поверх этого балагана, выше себя самого роста на три, – и не брезгливость, и не ненависть испытывал к этим безумцам: это были – глупые, слепые актёры, изневольно игравшие бессмысленную пьесу, за которую и они все будут платить, как и мы все – вместе с Россией. Каким-то бесчестьем все были окованы, обречены – делать нечто против себя самих: даже не выпрямиться, а жалко выламываться перед тем, как отдать собственную голову.
И так отъёмно раздвоилось его сознание, что он даже потерял: а что это было за шествие? и – где это? и чем же оно кончилось? С горько-тёмной душой он даже не заметил, как и чем это кончилось, – а вот уже по могилёвской улице шёл на свою квартиру.
Вот ещё, не ко времени была ему сейчас и эта отдельная квартира, и эта семейная жизнь.
Алина встретила:
– Ты уже подумал, кого мы пригласим на твои именины?
Только тут вспомнил: подступает 23-е, Георгия Победоносца.
– Нет, пожалуйста, давай мои именины отменим.
Алина будто только и ждала этих слов, глаза её расширились вдвое, ловя его:
– Вот как? Ты погубил мои прошлые именины – теперь хочешь отменить и свои?
– Ну пойми: на душе тошно. И занят я.
– Но 23-е – воскресенье!
– У меня срочная работа.
– Да? Тебе со мной уже ничего не нужно? Ты предпочитал бы этот день провести сней ?…
Нет.
Уже нет…
Ещё от вагона в киевском поезде странно разбирало в груди: как будто и он своим захлёбным закрутом – как будто и он тоже стал причастен к Перевороту.
И гнал от себя – не уходило.
А уж разломан, а уж беспомощен был – так только и именно от этого.
Чтобы цельным действовать вовне – надо цельным быть в себе. Это всегда так.
Конечно, мало бы с кем сейчас так поговорить, как с Ольдой. Она-то как раз на всё нынешнее обострена.
Но и представить этот разговор: ведь она, поди, будет говорить, как надо восстановить трон? И – кто виноват, что дали ему упасть.
Но – уже не время нам раскладывать, кто был прежде виноват, и кто прав, и через кого это прикатило. Все мы, все мы губили Россию вместе, каждый по-своему.
Что теперь искать, кто погубил? Надо искать, есть ли кому спасать.
И уже – не форму государственного строя спасать, не партию, одну, другую, – а само живое тело России.
Чтоб сохранилось нам – где жить.
Чтоб сами мы – остались.