Анонимные грешники

— Итак, Анонимные грешники — это дань уважения вашему покойному отцу?

— Нет, — выплевываю я с большим количеством яда, чем нужно. Я отталкиваюсь от исповедальни и присоединяюсь к ней на алтаре. — В детстве мои братья и я проводили воскресенья, подслушивая грехи, — я поворачиваюсь, указывая на стену за кабинкой. — За ней довольно большая щель. Мы все трое протискивались туда и подслушивали. То, что мы считали самым наихудшим грехом, мы... брали эту работу на себя.

Я изучаю ее лицо, ожидая реакции. Сначала она в замешательстве, а потом, когда до нее доходит, ее брови взлетают вверх.

— Ты имеешь в виду...

— Да.

Она со свистом выдыхает воздух и поднимает взгляд к куполообразному потолку.

— Я не думаю, что Бог одобрил бы это.

Я издаю смешок и качаю головой.

— Бог не одобрил бы многое из того, что я сделал. Как бы то ни было, после смерти наших родителей Рафу пришла в голову идея модернизировать нашу детскую игру. И вот так родились Анонимные грешники.

Ее тело напрягается, и она инстинктивно отступает от меня на шаг. Хорошо. Авроре лучше было бы держаться от меня подальше.

— Значит, ты все ещё подслушиваешь, и то, что ты считаешь наихудшим грехом, ты...

— Разбираюсь с этим. Раз в месяц.

Она отшатывается назад, как будто груз этого откровения слишком тяжел. Я едва могу скрыть ухмылку на своих губах. Видите ли, эта цыпочка не почувствовала бы ничего плохого, даже если бы ей дали пощечину. Но затем она берет себя в руки, и что-то оживленное мелькает на ее лице.

Она делает шаг вперед.

Я тоже.

— Тебе трудно быть хорошим.

Мой взгляд опускается на ее рот. От необходимости провести пальцем по нижней губе у меня чешутся руки.

— Невозможно.

Мы пристально смотрим друг на друга. Она сглатывает и проводит ладонью по щеке, как будто проверяет собственную температуру.

— Значит в среду... — хрипло спрашивает она, — ты... разобрался с этим человеком?

На мгновение я оставляю ее вопрос повисать в воздухе между нами. Затем я медленно киваю.

Она резко втягивает воздух.

— Каким образом?

— Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответа, Аврора.

— Я хочу знать.

Ее голос пропитан чем-то густым и восхитительным, и этого достаточно, чтобы мой член встал. Я изучаю ее более пристально и понимаю, что ее дыхание прерывистое, а зрачки в этих глазах цвета корицы расширяются.

Ей это нравится.

Блять.

Сделав глубокий вдох, я провожу руками по волосам и поднимаю взгляд к потолку, как будто надеюсь, что Бог спасет меня от этого искушения. Да, точно. Как будто я когда-либо давал ему повод помочь мне. Когда я снова обращаю свое внимание на Аврору, мой взгляд темнеет.

— Мы взорвали его.

Ее глаза на мгновение закрываются.

— Тебе это понравилось?

Я делаю ещё один шаг к ней, наклоняя голову так, что мои губы почти касаются ее золотистых кудрей.

— Да.

Ее дыхание скользит по моей рубашке.

— Я думала, ты стал правильным.

— Так и было.

Она осмеливается поднять на меня глаза, но в ее взгляде есть что-то напряженное.

— Но…

— Мне нужна разрядка, Аврора. Отмщение за грехи дает мне такое же облегчение, какое испытываешь ты, когда исповедуешься в них.

Она медленно кивает, ее взгляд опускается на мое кадык. Когда она говорит, это едва слышный шепот.

— Некоторые из моих грехов настолько ужасны, что я больше не чувствую облегчения, когда исповедуюсь в них.

Я сдерживаю улыбку. Черт, она очаровательна.

— Например, какие? Сказала учителю, что твоя собака съела твое домашнее задание, когда на самом деле ты его просто не сделала?

Со вспышкой гнева в глазах она увеличивает расстояние между нами. Прежде чем я успеваю остановить себя, моя рука тянется вперед, и я снова прижимаю ее к своей груди. Я ещё не закончил с тем, чтобы она была так близко. Она многозначительно смотрит на то, как я сжимаю ее руку.

— О, да, — говорю я, убирая руку. — Никаких прикосновений. Я забыл.

Смутившись, она обращает внимание на мои туфли.

— Знаешь, я не так невинна, как ты думаешь.

В моей груди застывает лед, и только один вопрос застревает у меня в горле: потому что ты трахнула половину академии Побережья Дьявола? Но я проглатываю его. Как бы сильно это меня ни бесило, ее сексуальная жизнь — не мое дело.

— Тогда расскажи мне, что ты сделала.

— Я не могу, — бормочет она. — Потому что я ещё этого не сделала.

Я смеюсь.

— Что? Тогда в чем ты хочешь признаться?

— Просто думаю об этом. Зная, что в конце концов я это сделаю. Это уже достаточно плохо.

Я открываю рот, чтобы отпустить ещё одно саркастическое замечание, но то, как ее руки сжаты в кулаки, останавливает меня. Что бы это ни было, это действительно преследует ее. Взяв ее рукой за подбородок, я приподнимаю ее голову, чтобы она посмотрела на меня.

— Ты глупая маленькая девочка, Аврора, — выдавливаю я.

Ее взгляд становится жестче. Я чувствую, как ее челюсть упирается в подушечку моего большого пальца.

— Это не то, что ты говорил прошлой ночью.

Сквозь мои зубы вырывается шипение.

— Похоже, ты не можешь выбросить из головы прошлую ночь.

Пригвоздив меня стальным взглядом, она не отвечает. Я поворачиваю голову в сторону кабинки для исповеди. Провожу подушечкой большого пальца по ее мягкой щеке.

— Это то, в чем ты так отчаянно хочешь признаться? Что мне было так приятно смотреть, как ты трахаешь себя пальцами прошлой ночью? — я усиливаю хватку, подавляя стон, когда ее дыхание касается моей руки, горячее и твердое. — Или что ты становишься мокрой при мысли о том, что это повторится?

Тишина заполняет пространство между нами, душит меня приторно-сладким напряжением.

— И то, и другое, — наконец шепчет она.

Темнота облизывает стенки моего желудка. Я вдыхаю, выдыхаю. Перевожу взгляд поверх головы Авроры, потому что, если я увижу муку в этих больших гребаных глазах, я пойму, что сойду с ума. Я больше не тот парень. Я не Порочный Висконти. Он заперт в коробке где-то на задворках моего мозга, но теперь я слышу, как он колотит по крышке, отчаянно пытаясь выбраться.

Предложение срывается с моих губ, покрытое хриплым вожделением, прежде чем я успеваю его остановить.

— Знаешь, есть альтернатива раскаянию.

Наши взгляды встречаются. Ее нежный и невинный, мой темный и испорченный.

— Какая? — хрипло спрашивает она.

Но по тому, как быстро поднимается и опускается ее грудь, я понимаю, что она уже знает.

— Искупление.