Анонимные грешники

Я моргаю.

Что?

Мое дыхание становится поверхностным, в конце концов совсем прекращаясь. Я вся горю, покрываюсь волдырями от интенсивности его внимания, но он невозмутим. Мы подобны огню и льду. Он снова затягивается сигаретой и смотрит на меня с безразличием человека, который только что спросил, который час.

Не смотри. Не смотри. Не смотри.

Мой взгляд опускается к его губам.

Вот же лебедь.

Взгляд может сказать тысячу слов, и, судя по самодовольной ухмылке, расплывающейся на лице Анджело, мой взгляд на его губы написал ему целое гребаное эссе.

Я чувствую непреодолимое желание вернуть себе хоть какую-то опору, и единственный способ, который я знаю, как это сделать в наши дни — быть противной.

— Я не знаю. Тебе все равно почти столько же лет, сколько ему.

Раздражение проступает на его лице, но он тут же меняет черты.

— Мне тридцать шесть.

— Почти вдвое старше меня.

— Я полагаю, когда ты все ещё глупая маленькая девочка, все, кому за тридцать, кажутся старыми.

Я рада, что сейчас темно, потому что, надеюсь, он не увидит, как я волнуюсь под темно-синим небом.

— Кроме того, — продолжает он твердым голосом, — только глупые маленькие девочки могут подумать, что взрослые мужчины захотят их поцеловать.

— И только грязные старикашки стали бы спрашивать невесту своего дяди о ее предпочтениях в поцелуях.

Нас окутывает тишина, более густая, чем дым, вырывающийся из приоткрытых губ Анджело.

— Я пошутил, Аврора.

Итак, он снова произносит мое имя таким образом.

— Альберто — семья, и, хотя мы, возможно, не всегда сходимся во взглядах, я всегда буду уважать его.

Я вздергиваю подбородок. Теперь, когда мои шпильки наполовину утонули в песке, он кажется ещё выше, чем обычно.

— Ты не можешь так сильно уважать его. Я видела, как ты водил ключом по его машине.

— Когда? — спрашивает он, не сбиваясь с ритма.

— В среду, когда ты меня высадил.

— В среду... — бормочет он, почесывая подбородок и делая вид, что задумался. — Ты имеешь в виду тот день, когда ты поцеловала его у меня на глазах?

У меня сводит живот при воспоминании об этом, но я раздражена тем, что играю в его игру.

— Да.

— Хм. Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Его лицо невозмутимо, такое же бесстрастное, как и его тон. Но все же маленький фейерверк разгорается у меня в груди. Я была дезориентирована внезапным ППЧ¹³ Альберто, а дождь был таким сильным, что искажал тело Анджело, когда он направлялся к своей машине. Я подумала, что, возможно, мне почудился этот детский акт вандализма, но теперь я знаю, что это было не так.

Он поцарапал ключом машину своего дяди из-за того поцелуя.

Замешательство покалывает мою кожу, но я игнорирую его в угоду адреналину, пробегающему по спине.

Это плохо. На высоте трех тысяч футов ходить по натянутому канату шириной не больше зубной нити — это плохо. На моих плечах тяжесть всего мира, и если я упаду, на кону будет нечто большее, чем просто моя собственная жизнь.

Это волнующе опасно, но все же опасно.

Мне следовало бы больше бояться высоты.

— Мне нужно идти, — шепчу я.

На этот раз он не велит мне остаться. Он в последний раз затягивается сигаретой, затем сокращает расстояние между нами. Инстинктивно я ещё сильнее прижимаюсь к стене, прижимая ладони к холодной кирпичной кладке. Он нависает надо мной, как надвигающийся шторм, кладя одну руку мне на плечо, а другой вдавливая окурок в стену всего в нескольких дюймах от моего уха.

Он замирает на мгновение. А потом ещё одно. Заманивает меня в ловушку тяжестью своего тела и пристальностью взгляда. Время, кажется, тянется медленно, даже музыка, доносящаяся из дома, звучит медленнее.

Я не думаю, что хочу, чтобы это ускорялось.

— Расскажи мне какой-нибудь грех, Аврора.

Резкость в его голосе затрагивает меня там, где этого не должно быть. Я проглатываю комок в горле и закрываю глаза. Господи, неужели все это тепло исходит от его тела? Сейчас октябрь, а он все ещё здесь, одетый всего лишь в костюм, и чувствуется будто вылез из печи.

И все же я понимаю, что мне тоже больше не холодно.

— Так вот как теперь все будет? — хрипло произношу я. — Я буду подкармливать тебя грехами, чтобы ты не слушал те, которые я рассказывала по телефону?

Он облизывает зубы и медленно кивает.

Я набираю полную грудь воздуха и поднимаю взгляд к беззвездному небу. Я пытаюсь сосредоточиться на чем-нибудь, что даст мне передышку от тупой боли, зарождающейся внизу живота, но ощущение его горячего дыхания, задевающего мой нос, делает это невозможным.

— Каждый раз, когда он заставляет меня так целовать его, я плюю в его виски.

Мой грех витает в воздухе, заполняя крошечную пропасть между нами. Когда его тело замирает рядом с моим, я отрываю свой взгляд от неба и останавливаюсь на нем. Здесь темнее, чем ночью, и так же холодно. О нет. Мое сердцебиение учащается, возможно, я переступила черту. Возможно, мне следовало выбрать что-нибудь полегче, возможно…

Но затем из уголков его губ сочится смех, хриплый и грубый. Это возбуждает мою нервную систему, как будто я только что услышала песню, которая когда-то была моей любимой, но я не слышала ее много лет.

Я тоже смеюсь. И я смеюсь ещё громче, прижимаясь к его твердому телу.

Пока меня не осеняет, как новый день.

Я совершенно, безумно, недопустимо одержима Анджело Висконти. Племянником моего жениха, почти незнакомцем и хранителем моих самых темных секретов.

И вдруг мой грех перестает быть таким смешным.