Анонимные грешники

— Они тоже живут в Лондоне?

— Нет, нет. Рафу принадлежит большая часть небоскребов Вегаса. Ты могла видеть его здесь — он часто приезжает в Бухту поиграть в покер с Тором и братьями Лощины. Но Габ? — он смеется. — Ты бы его не увидела.

Насмешка, которой он заканчивает фразу, пробуждает мой интерес.

— Почему? Чем он занимается?

— Не знаю. У меня не хватает смелости спросить.

Прежде чем я успеваю продолжить свой допрос, Виттория садится на скамью напротив нас и роняет голову на стол.

— Боже, я лучше выколю себе глаза ржавой ложкой, чем буду здесь.

Макс поднимает бокал с тепловатым пивом в тосте.

— Подожди, пока тебе не исполнится двадцать один. Когда ты пьян, эти вечеринки становятся немного более сносными.

— Я и так пьяна, — говорит Виттория, прерывая меня. — Подружка Тора не так бесполезна, как кажется. Она продолжает наливать мне водку из своей фляжки. По крайней мере, я думаю, что это водка.

— О нет, — бормочет Макс, поднимаясь на ноги. — Если твои братья узнают, что я знал, что ты была пьяна... — он исчезает в толпе, успев бросить на меня умоляющий взгляд. — Ты меня не видела, ясно?

Я закатываю глаза и снова обращаю своё внимание на Витторию. Через несколько мгновений она появляется из-под своей завесы чёрных волос и смотрит на меня налитыми кровью глазами.

— Моё платье слишком узкое. И у меня болят ноги, — она садится прямо и поправляет жемчужное ожерелье на шее. — И, блять, эта штука колется, — одним быстрым движением она срывает его с шеи и бросает на стол. — И... — она внезапно бледнеет, поджимая губы. Не говоря больше ни слова, она выскальзывает из кабинки и несется вверх по лестнице в подвал.

Мой взгляд падает на ожерелье, и я бормочу себе под нос птичье слово. Она сдернула его с шеи, как будто оно было сделано из макарон и бечевки. Мне отвратительно, что даже самый младший член этой семьи не имеет понятия о своем богатстве или привилегиях. Она вырастет избалованной девчонкой, такой же, как и все они.

Я окидываю взглядом комнату.

Затем, когда я уверена, что никто не смотрит, засовываю ожерелье в лифчик.

Вечеринка продолжается, буря музыки и смеха. Иногда, находясь рядом с Висконти, кажется, что сейчас Рождество, и я выглядываю в окно их гостиной, дрожа от снежной бури. Чужачка, которую никогда не пригласят посидеть у камина. Это всегда заставляет меня грустить, но только на мгновение.

Потому что я знаю, что предпочла бы сильно замерзнуть и потерять все пальцы на ногах из-за обморожения, чем присоединиться к ним.

Пока мои глаза прочёсывают комнату, Амелия ловит мой взгляд. Она улыбается и направляется ко мне. Когда она оказывается всего в нескольких метрах, Донателло протягивает руку и хватает её за запястье.

— Малышка. Вилла, которую мы только что купили в Тоскане, тебе даже не понравилась?

Челюсть Амелии напрягается. Её ноздри раздуваются. Затем она делает глубокий вдох и окидывает меня пристальным взглядом с застывшей улыбкой.

— Аврора, милая, ты не могла бы извинить нас на минутку? Я просто должна напомнить своему мужу, что если он продолжит заключать пари со своими братьями, мы скоро будем жить в картонной коробке под пирсом.

— Пойду проверю, как там Виттория, — бормочу я, поднимаясь на ноги.

Когда я оставляю их препираться в кабинке, знакомый укол тоски выбивает из меня дух. У них есть то же, что было у моих родителей — настоящая любовь. Я всегда обещала своей маме, что выйду замуж по любви, и даже когда моя рука висела над пунктирной линией контракта Альберто, призрак её мягкого голоса прошептал напоминание мне на ухо. Нарушение данного ей обещания — это грех, который с тех пор тяготит меня, и неважно, сколько раз я исповедовалась, он слишком тяжкий, чтобы избавиться от него.

Господи, я пьяна. Пол дышит, в то время как янтарные лампы светятся низко и туманно. Каждый шаг в море костюмов и туфель на шпильках не уверен и опрометчив, достаточно одного неверного движения, чтобы упасть на этих дурацких каблуках, и мне не нужно давать Альберто ещё один повод наказать меня.

Тишина холла ощущается так, словно я снимаю лифчик после долгого дня. Набрав полную грудь воздуха, я прячусь обратно в тень смежного коридора, прижимаясь спиной к холодной обшивке из красного дерева. Вечеринка гудит у меня под ногами, будто обитатели ада колотят по потолку, пытаясь сбежать.

Некоторое время я наслаждаюсь спокойствием, прежде чем решаю, что мне, вероятно, следует сходить проведать Витторию. Большую часть меня не волнует, что Висконти, даже самая молодая, самая невинная, может быть, в данный момент захлебывается собственной блевотиной, но полагаю, что всё ещё есть небольшая часть меня, которая не является монстром.

Я разглаживаю своё платье и делаю глубокий вдох. Поворачивая за угол, сталкиваюсь с чем-то большим и похожим на камень. Сначала мне кажется, что я повернула слишком рано, врезавшись в одну из безвкусных статуй, которые прячутся в нишах. Но затем чья-то рука протягивается и хватает меня за предплечье, не давая мне упасть назад.

Анджело Висконти.

Мы встречаемся взглядами. Затем шок вырывает воздух из моих легких, и я вырываю свою руку из его хватки, как будто она в огне.

Он засовывает руку, которой схватил меня, в карман, другой прижимает сотовый к уху. Очевидно, он ушел с вечеринки, чтобы ответить на телефонный звонок. На другом конце линии слышен слабый гул разговоров, но он, похоже, не слушает. Больше не слушает.

О, боже.

Вот тот момент, когда мне следовало бы пробормотать извинения. Обойти его и поспешить обратно на вечеринку, где смех, музыка и свежий бокал алкоголя смогут согреть озноб на моей коже.

Но я этого не делаю, не могу ничего делать, кроме как стоять и пялиться на него.

Господи, неужели он был таким высоким и широкоплечим на утесе? Может быть, этот коридор уже, чем я помню, или, может быть, это из-за темноты. Монстры всегда больше и страшнее в темноте.

Я проглатываю ком в горле и качаю головой. Возьми себя в руки, Рори. Анджело Висконти не монстр. Данте сказал, что он едва ли мужчина мафии, а Макс сказал, что он даже не носит оружия.

Но когда он, не говоря ни слова, вешает трубку, засовывает телефон в карман и делает шаг вперед, я делаю шаг назад. Детство, проведённое в заповеднике, обострило мои инстинкты, и, стоя в темном коридоре с этим человеком, я испытываю такое же чувство беспокойства, как если бы услышала хруст листьев на лесной подстилке или вой вдалеке.

Может, он и не мужчина мафии, но у меня такое чувство, что напротив меня хищник.

Тишина, которая всего несколько минут назад служила передышкой, теперь удушает, давит на мою грудь, словно кирпич. В конце концов, его глаза отпускают мои, перемещаясь вниз по моей шее и останавливаясь на груди. Его взгляд обжигает даже сильнее, чем его прикосновение. Он такой наглый, такой бесстыдный. Будто моё тело принадлежит ему, а не мне.

— Невежливо пялиться.

Реплика слетает с моих губ, надменная и невнятная, прежде чем я успеваю её остановить. Вот же лебедь.

Мне известно, что лучше не разговаривать с Висконти подобным образом, особенно дважды за одну ночь. Что ещё хуже, он тот самый Висконти, с которым я должна пытаться быть в хороших взаимоотношения, ну или, хотя бы, избегать. Ничто не мешает ему рассказать Альберто, что он видел меня в Дьявольской Яме, одну, балансирующую на краю обрыва. Сколько раз Альберто шипел мне на ухо: «Не смей позорить меня». Уверена, что для всех узнать, что твоя невеста предположительно скорее бросится в море, чем выйдет за тебя замуж — это величайшее унижение. Я не сомневаюсь, что он выполнил бы свои угрозы. Забрал бы команду по уходу за моим отцом. Прекратил бы мои визиты.