Страница 34 из 63
Брехт перевёл трубу на левый фланг, когда баварцы стреляли уже минуты три. Всё поле перед ними было завалено трупами коней и французов. Из-за того, что среди наступающих были и «Уланы с пёстрыми значками* и Драгуны с конскими хвостами» и кирасиры с алыми плюмажами и тоже конскими хвостами и даже карабинеры с теми же плюмажами и все были одеты в форму разного цвета, поле перед егерями и гренадёрами выглядело очень… Разноцветным. Синие, зелёные, белые, красные и жёлтые мундиры перемешались и, чтобы всё это описать, нужен настоящий Верещагин.
*квадратный головной убор улан.
На третьей минуте французские кавалериста поняли, что нужно делать ноги и попытались повернуть коней и убраться назад к городу. Не у всех получилось. Только у самых задних. Не убраться — повернуть коней. Нужно ведь ещё эти два километра живыми преодолеть. Баварцы прекратили огонь только, когда между драпающими кавалеристами и первой шеренгой расстояние превысило километр. Всё, это не Слонобои и на такое расстояние даже пуля Петерса не летит.
— Ванька! Красную ракету. — Оценив ситуацию, крикнул Брехт, стоящему рядом, с готовой уже красной тубой, корнету.
Бах. Фьють. И над полем взмыл плохо видимый в лучах солнца огонёк. Абдукарим заметил. И чуть прореженный ружейным огнём полк тяжёлой кавалерии устремился во фланг отступающим французам. И дальше всё, как на учениях, уровняли скорости, благо лучшие лошади на Кавказе и в Баварии, собранные в полку, своим французским мелкотравчатым и милю фору могли дать. Уровняли скорость, и проскакали параллельным курсом, расстреливая из пистолей и тромблонов не способных уже оказывать сопротивление французов. Четыреста сорок всадников, а столько живых и не раненых осталось из пяти сотен, и пять выстрелов произвёл каждый. Возьмём поправку на спешку и на не самый совершенный способ воспламенения пороха в стволе. Пусть будет две тысячи выстрелов. На этом почти и кончились французы. Лезгины с немцами выхватили шашки и, врубившись в остатки отступающих кавалеристов, отсекли большую часть от пути к спасению и вырубили их.
— Ванька! Зелёную ракету! — некоторые особо кровожадные попытались преследовать несколько десятков оставшихся в живых «улан с пёстрыми значками». Сейчас опять под огонь приходящей в себя пехоты попадут.
Бах. Фьють. Не мгновенно, но всё же образумились кирасиры и повернули назад к реке.
Ну, вот теперь можно и итог подвести.
Тогда считать мы стали раны,
Товарищей считать.
Событие тридцать второе
Горе тому государственному деятелю, который не позаботится найти такое основание для войны, которое и после войны ещё сохранит свое значение.
Отто фон Бисмарк
Двадцать один человек погиб из полка кирасир полковника Абдукарима. И сорок раненых. Плохо. Раненых и часть убитых уже переправили в лагерь, и ранеными занимаются лекари, большую часть обещают вылечить. Бог им в помощь. Докторов тоже сорок. На каждого по одному. Сорок.
Интересно. Брехт ещё в первой жизни выяснил в интернете, что «сорок» — это мешок на славянском. И в него входят четыре десятка куньих шкурок. Столько якобы нужно на шубу. Оттуда и перешло слово. А в других славянских странах так и осталось четырцать. И вот тут, в прошлом, в Московском университете решил проверить эту статью в интернете. Спросил профессора одного. А тот бац и совершенно другую версию выдал. Ничего общего с мешком не имеющую. Когда русские купцы продавали, пусть даже те же самые шкурки, греческим покупателям в Константинополе, то слышали от тех загадочное «сараконта», которое и значит именно «40». Но слышали, видимо, купцы не очень отчётливо. Жара, мухи жужжат, в итоге от всей «сараконты» осталось просто «сорок».
К Брехту стали подходить командиры полков, так сказать, поздравить полководца и короля с триумфальной победой. Так и есть. При двадцати убитых кирасирах потери французов тысяч за двадцать перевалили. После того, как кавалерию разогнали, ещё успели несколько выстрелов сделать по пехоте, которая сдуру снова собралась в колонны, типа, вот они мы, сюда надо стрелять. Просите, получите. Жаль, одумались офицеры у французов быстро, или это сами уже солдаты одумались, они нестройными рядами побежали в Болонью, бросая ранцы и ружья. Один из шрапнельных залпов вновь попал в приготовленные возле пушек заряды, и бабахнуло опять неплохо. Пожиже, чем в первый раз, но достаточно для того, чтобы и артиллеристов выживших в бегство обратить.
— Ванька! Сейчас вину поедешь заглаживать. Ты же французский хорошо знаешь?
— Так точно, Вашество! — вот орёт, а так Пётр Христианович посадил слух за эти полчаса, ну, пусть даже, час боя, что кажется, что корнет шепчет, и так и хочется гаркнуть на него, что нужно командный голос вырабатывать.
— Слушай внимательно. Нужно взять парочку солдат поздоровше. Выбери самых гренадёристых гренадёров. Прямо богатырей, не мне хлюпику чета. Вот и Кристианушку тоже с собой возьми. Тот ещё облом и форма на нём красивая. Но главным будешь ты. На контрасте будем работать. Поедете парламентёрами с белым флагом. Доедете до Болоньи, и ты же умеешь, дуди в горн, пока как можно больше французов тебя послушать не соберётся. Они спрашивать будут, чего, мол, нужно тебе корнет, говори уже. А ты не слушай и играй, пока не устанешь. Чем дольше, тем лучше. Ну, только не переусердствуй, а то расходиться начнут, или просто пристрелят.
— Понял, Вашество!
— Да, подожди ты! Я ещё не начал даже. Вот, как соберёшь слушателей побольше, так на чистом французском им и скажи, что Великий король Великой Баварии предлагает французам сдаться. После этого всем сдавшимся будут отрублены два пальца на правой руке, чтобы стрелять не могли, и выбиты передние зубы, чтобы скусывать патрон не могли. Всё, после этого пендаль и могут быть свободны, двигаться в Милан.
— А ежели…
— Ванька, я тебе в лоб сейчас дам, не перебивай старших. Дальше говоришь, что если кто не сдастся, то после того как Великий король Пётр Великого Королевства Бавария захватит Болонью, то всех французов он кастрирует и уши с носами отрежет. И только после этого отпустит в Милан. Всё понял? Повтори.
— Пер мер вер гер бер кер мер дербер. — Повторил Ванька на языке покойного маршала Бернадотта Жана-Бати́ста Жюля.
— Пётр Христианович? Ты это серьёзно? — подслушивающий французский перевод не выдержал, недавно подошедший, Ермолов.
— Что не так-то? Сама доброта. Они у меня двадцать человек убили, а я всех живыми оставлю. Старею видно. Сентиментальным стал. Про детишек их вспомнил.
— Зубы выбьешь и пальцы отрубишь? Да кто сдаваться на таких условиях будет?
— Думаешь кастрация лучше? — Развёл руками Брехт, типа, ну выбирай сам.
— Так… — Алексей Петрович рот закрыл и внимательно на Петра посмотрел, — Это то о чём я сейчас подумал?
— Товарищ генерал, я, конечно, весь великий превеликий, но мысли ещё с трудом читаю.
— Тебе не надо, чтобы они сдались, ты просто хочешь, чтобы они сбежали в Милан. Потому корнет и повторяет через слово Милан.
— Раскусил. Ну, и передали ещё чтобы в Милане условия капитуляции. Сначала о разгроме полном поведали руководству королевства, а потом про невменяемого меня. Изверг и изувер, и извращенец ещё. Добавит император Женька ещё победу под Аустерлицем, изгнание Мортье из Вены и сделает вывод, что хрен с ним с корольком этим. Он заразный и кусается. Есть более адекватные правители. С ними нужно воевать.