Страница 6 из 128
Лето пролетело незаметно. Осенью 1893 года в центре села возле храма Николая-угодника по решению помещика Алчевского был построен просторный дом, в котором намечалось открыть земскую[13] школу. Старшее поколение населения Васильевки с настороженностью отнеслось к этому событию, а молодое — с большим интересом. К. Е. Ворошилов писал: «Не знаю, как у моих сверстников, но у меня к тому времени уже проснулась жажда к учёбе, и я, ещё не зная ни одной буквы, уже видел себя сидящим за партой, зубрящим уроки»[14].
Школа не выходила из головы Клима. Но в душе щемило переживание: отдадут ли его учиться, ведь за учёбу, никак, нужно будет платить немалые деньги. В «Рассказах о жизни» он «великим спасибом» отметит упорную настойчивость матери, с которой она уговаривала отца записать сына в первый класс.
На всю жизнь в его памяти остался первый день учёбы. В числе нескольких Васильевских ребят он пришёл на школьный двор задолго до занятий. Двор был широкий, ухоженный, с мягким травяным газоном; здесь школяры потом с большим удовольствием будут проводить перемены, играть в шумные игры до и после уроков...
По звонку школьники, более сорока человек самых разных возрастов, с робостью вошли в комнату класса. В школе был один-единственный учитель — Семён Виссарионович (в «Рассказах о жизни» Ворошилов оговорился, что фамилию его запамятовал). Он был молод, холост, недавно окончил педагогическое училище. Учитель спросил, кто умеет читать и писать. Выявилось около десятка переростков, учившихся когда-то в церковно-приходской школе, недолго существовавшей в Васильевке.
Семён Виссарионович разделил учеников на две группы: в одной читающие и пишущие, в другой совершенно неграмотные. С обеими группами он занимался одновременно. Учебных предметов было три — азбука, русский язык, арифметика. Особняком стоял Закон Божий, эти уроки вёл священник, отец Василий. Они разительно отличались от уроков по азбуке, русскому языку и арифметике. Здесь не требовалось писать, нужно лишь слушать беседы-проповеди батюшки. Отец Василий завораживал, увлекал ребят рассказами: всё им было в диковинку и очень интересно. Священник был строг, пресекал малейшие нарушения дисциплины. Ученики на его уроках не допускали никаких вольностей. И не только из-за строгости отца Василия. На их поведение влиял непререкаемый авторитет Церкви, который создавался родителями у детей с ранних лет.
В отличие от священника Семён Виссарионович за порядком на своих занятиях почти не следил. Он был натурой увлекающейся, всецело отдавался предмету и не замечал того, что делается в классе во время урока. Ученики быстро раскусили эту его слабость, перестали вникать в суть занятий, вели себя шумно. Семён Виссарионович обратил на это внимание, когда было уже слишком поздно.
Ворошилов вспоминает, как учитель «закручивал гайки»: «Семён Виссарионович составил список ежедневных дежурных. За порядок в классе должны были отвечать все по очереди. Фамилии проштрафившихся записывались на доске. Таких иногда набиралось до десятка. Для них учитель установил весьма своеобразное наказание. Он выстраивал их в круг, заставлял развести в стороны руки и брать за уши своих соседей — справа и слева, причём не рядом стоящего, а через одного. Получалось, что ребята стояли как бы в обнимку, держа друг друга за уши. Затем по команде “раз, два, три” провинившиеся должны были совершать друг над другом взаимную экзекуцию. И хотя попавшие в беду заранее договаривались не сильно драть уши, всё же кто-нибудь вольно или невольно нарушал уговор, и тогда начиналась поистине дикая сцена. Кто-то хотел отплатить обидчику, но дёргал за ухо совсем другого, тот — третьего, и так без конца. Дело доходило до слёз. А у тех, кто не стоял в кругу, это вызывало смех и грубые шутки»[15].
Семён Виссарионович изменился, из интеллигентного тихого человека он превращался в деспота-устрашителя, стал применять к нарушителям дисциплины физическое воздействие: ставил их на колени, бил линейкой по рукам. Однако добиться порядка не удавалось, его авторитет и уважение учеников падали. Он видел это и тяжело переживал свои педагогические неудачи. Семён Виссарионович с трудом довёл класс до окончания учебного года и, взяв расчёт, уехал из села, навсегда оставив Васильевскую школу.
Климент Ефремович Ворошилов по истечении лет признает, что зёрна грамоты, брошенные Семёном Виссарионовичем в души сельских ребят, как ни удивительно, всё-таки проросли. За зиму Клим и его одноклассники научились писать, считать, пусть пока и не шибко, и освоили чтение по слогам.
Каникулы. Лето. Отдыхом от учёбы для Клима стала работа в поле. Он, как прежде, пахал, косил, участвовал в уборке урожая. Обычное, привычное для него дело. Оно не тяготило, наоборот, было в радость.
В сентябре Клим пошёл во второй класс. В 1894 году школу возглавил новый учитель — Семён Мартынович Рыжков. Он имел большую семью: жена, две дочери, сын; с ними ещё жила сестра жены. Человек он был спокойный, волевой, в то же время довольно энергичный.
В «Рассказах о жизни» К. Е. Ворошилов подробно, обстоятельно описывает период обучения в Васильевской школе, возглавляемой Рыжковым. Большое место он отводит образу Семёна Мартыновича, который раньше никогда не проявлял склонности к учительской профессии и, естественно, не готовился стать педагогом. Рыжков мечтал о море, дальних странствиях и потому поступил в морское училище. Но после его окончания в первом же большом плавании понял, что ему не суждено быть моряком: он тяжело переносил морскую качку. Морская болезнь сильно изнуряла, пришлось бросить службу и пойти на учительские курсы. Работая в школе, вскоре ощутил, что именно здесь его призвание. Семён Мартынович навсегда полюбил профессию педагога.
В Васильевской школе в полной мере проявилась педагогическая незаурядность Рыжкова. Новый учитель обладал как обширными знаниями, так и исключительным воспитательским талантом. Он поразительно точно выявлял привычки и наклонности каждого ученика и умело выстраивал индивидуальный подход. Как-то сами собой прекратились шалости; школьники безропотно слушались Семёна Мартыновича, внимая каждому его слову.
При Рыжкове школа преобразилась: стала чище, светлее, и дети, хоть и в бедняцкой одежде, выглядели теперь более опрятными, подтянутыми. Тетради, книги уже были не такими потрёпанными, ученики относились к ним бережно. Ворошилов писал, что он был изумлён тем, как Рыжкову удалось добиться этого. Школяры боготворили учителя, крепко привязались к нему. Раньше, бывало, они с нетерпением ожидали звонка, чтобы стремглав бежать из школы, а тут стали задерживаться в классе по своей воле и просили Семёна Мартыновича рассказать, почитать им что-нибудь ещё. У него всегда находилось что-нибудь интересное, он искусно и одновременно доходчиво раскрывал глаза ребятам на окружавший мир, учил видеть в людях хорошие стороны, любить природу.
Из-за занятости Рыжков иногда поручал двум-трём лучшим ученикам по очереди читать вслух подобранные им книги. Это были обычно либо рассказы и повести Гоголя, Тургенева, Льва Толстого, либо стихи Пушкина, Лермонтова или басни Крылова. Чаще других читал книги Клим.
Нынче нам трудно представить, чтобы второклассник в течение длительного времени бегло и громко читал соученикам художественное произведение, например «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя или «Кавказского пленника» Толстого. Возможно ли такое?! Оказывается, да. Вот так добротно учили детей грамоте в конце XIX века в России и Украине в земских школах захолустных сёл и деревень.
Ворошилов на закате своих лет будет благодарить судьбу за то, что ему выпало счастье учиться в Васильевской школе. Здесь у него зародилась любовь к чтению, которую он пронесёт через всю жизнь. В отрочестве, юности и в зрелом возрасте он много читал, и каждую свободную минуту посвящал любимому занятию, что окупалось сторицей, обогащало его...
13
Земский — общегосударственный.
14
Ворошилов К. Е. Рассказы о жизни. С. 33.
15
Ворошилов К. Е. Рассказы о жизни. С. 34.