Заводской район

— Смотри, чтоб у тебя кишки не вывалились, мне потом отвечать, — сказала Тоня, для удовольствия Гринчук преувеличивая грозящую той опасность.

Мимо них из душевой прошла Федотова, обмотанная полотенцем. Она увернулась от дружеского шлепка Гринчук и перед шкафчиком стала растирать полотенцем сухое тело — согревалась. Кожа не покраснела даже — как будто устала за двое бессонных суток кровь.

— Можешь сегодня взять отгул, — сказала ей Тоня. — Отдохнешь.

Вчера она пообещала Важнику послать людей на земледелку, но не пошлет, подождет до завтра. Может, за сегодняшний день он и не хватится.

Федотова не ответила.

— Так берешь отгул? — спросила Тоня. Она уже переоделась и теперь стояла в чулках на газете.

Федотова опять не ответила.

— Ты что? — удивилась Тоня. — Возьмешь отгул, а завтра выйдешь в первую смену на земледелку, за пульт. Меня Важник просил двоих дать.

— Як на земледелку, дык Федотова, а як горилку пить…

Вот оно что! Обижена, что ее на день рождения не пригласили. Тоня покраснела. Она просто не подумала о Федотовой.

— Так что ж ты не пришла? Чудачка…

Поди знай, кому что надо.

— Я и не приглашала никого, — продолжала оправдываться Тоня. — А земледелка тебе ж лучше: сиди и кнопки нажимай. Я думала, ты обрадуешься..

— Страх як радуюсь, — буркнула Федотова. — Пошукай кого подурней.

Так она и не согласилась на земледелку. Знала, что Тоня из дружбы предлагает, знала, что там ей лучше будет (действительно сиди и кнопки нажимай — все автоматизировано), и не согласилась. Отстояла право на обиду.

— Не гоношись, — сказала Гринчук. — Нервы стреплешь, замуж никто не возьмет.

— Як у тебя мужик, дык лучше никого не надо.

— Чем же мой тебе плох? — Гринчук удивилась. Она забыла, что бинт на ее голове виден всем. Сама-то она его не видела.

Перед своим шкафчиком неслышно появилась Жанна. С утра она, как Гринчук говорит, квелая. Едва ходит, еле слышно бормочет. Пока не разойдется. А после вчерашнего совсем раскисла. Поздоровалась — только губами шевельнула. Шарф сняла — будто тяжелый хомут.

— Ты что, нездорова? — спросила Тоня.

Жанна слабо шевельнула губами. И она на Тоню сердится. Утром она всегда сердита на всех.

Не было девяти, когда Тоню разыскал Валя Тесов.

— Здравствуй, счастливый человек, — улыбнулась она.

— Угадай, Антонина, зачем я к тебе пришел?

— Опять селитру сватать?

— А что, пишем рацию?

— У меня еще голова на плечах есть.

— Зря, пожалеешь. А пришел я к тебе по категорическому приказу твоero любимого начальника. Согласовать место, куда поставить ультразвуковую установку.

— Озвучивать щелок? Ты ж говорил, это ничего не даст?

— Корзун начальник, ему виднее.

— Так мне он не начальник, — к удовольствию Вали, сказала Тоня. — Я этим заниматься не буду. Пусть Важнику жалуется.

Важник не любит, когда подчиненные жалуются друг на друга. Мол, сами должны все улаживать. Так что Корзун еще прибежит к Тоне.

Однако раньше него на участке появился Важник. Остановился посреди пролета — руки в карманах халата, пальцы что-то ощупывают там, перебирают, — посмотрел в одну сторону, в другую. Подлетела Жанна. Он показал ей глазами на беспорядочную кучу сушильных плит. Жанна сразу послала туннельщиц, чтобы сложили их аккуратно. А он с обычной своей медлительностью пошел к бегунам, остановился, наблюдая за работой. Пальцы в карманах продолжали чем-то бренчать.

— Антонина, — позвал он. — Что это такое — ультразвуком озвучивать щелок?

Тоня объясняла как могла то, что Валя ей когда-то рассказывал

— Ну и как ты смотришь на это?

— Темное дело. Валя Тесов уверен, что ничего не выйдет.

— Тесов еще не Академия наук.

— Корзун тем более не академия. И мой участок не академия чтобы эксперименты производить.

— А где их производить? Каждый за новую технику, но только не на своем участке. Лишь бы забот поменьше.

— Так с Тесовым поговори. У него расчеты, а я науку давно позабыть успела.

Важник вытащил руку из кармана, и Тоня увидела связку ключей.

— С Тесовым я говорил.

— Сколько стоит установка? — спросила Тоня.

— Предварительная смета — две тысячи. Считай, значит, все четыре.

— Лучше бы транспортер для плит сделали. Мои бабы их на горбу таскают.

— Вот что, Антонина, — сказал Важник. — Ты Корзуну не мешай, ясно? Делай, что он скажет. Не торопись, но делай.

— Мне-то что. Деньги не из моего кармана.

Сказала, чтобы задеть: мол, и не из твоего, ты и не беспокоишься.

— Отдала двоих на земледелку? — Важник переменил тему.

— Завтра будут. Не могла же я сразу после третьей смены людей посылать.

Он не стал ругаться. Даже усмехнулся. На один день Тоня его обманула, но он заранее знал, что она обманет. Только сказал:

— Смотри.

Похоже, Важник готов выложить четыре тысячи за кота в мешке Боится главного металлурга?

Хорошо, когда есть указание начальника. Ультразвук так ультразвук, Тоне больше об этом думать не надо. День и без того полон беготни, хлопот и вопросов, которые, кроме нее, никто не решит. Людей не хватает, муфта пошла с браком, на «ноль-пятнадцатую» крышку перепутали стержни. И некогда вспомнить что-то очень важное и неприятное, память старательно обходит это неприятное. Но вот и домой пора, домой как будто не хочется, и тогда вспоминается: Степан.

Ничего в жизни не изменилось. Ничего не убавилось и не прибавилось. Ничего не произошло. А надо что-то делать. Почему надо? Как будто кто-то требует у Тони: «Ты должна действовать». Кто требует — неизвестно. Что требует — непонятно… Может быть, ничего не нужно, пусть будет что будет?

Оля держалась за мамину руку, стараясь залезать в лужи. Тоня устала ее одергивать и пошла по теневой стороне, где еще лежал серый лед и луж не было.

— А меня сегодня наказали, — рассказывала Оля. — Отвели обедать в другую группу.

— За что же тебя наказали?

Хоть посмотреть на эту женщину. Зайти в булочную. Посмотреть. Там видно будет.

— Я плохо ела. Ну и что? Я как раз хотела побыть в той группе… Они там мой компот выпили.

— Как — выпили?

В конце концов, просто она купит хлеб сегодня не в гастрономе, а в булочной. Разве так не может быть? Какая разница?

— Сказали, что лишний, и выпили.

— Они не знали, что он твой, и думали, что лишний?

— Нет, они знали.

— Зачем же выпили?

Вот будет весело, если она там Степана застанет.

— Они меня выручали.

— Почему же выручали?

— Откуда я знаю? Что ты все почему да почему? Дежурные сегодня плохие были.

— Какие дежурные?

— Ну, дежурные, что ты, мама, не понимаешь!

— А что они делают, дежурные?

— Со стола посуду убирают, что.

— И почему же они плохие?

— Не выручили меня.

— Как не выручили?

— А дежурные с кем дружат, у того еду забирают, а с кем не дружат, у того не забирают.

— Да зачем же забирают?

— Так выручают же!

— И ты, когда дежурная, забираешь?

— Я у Светы забираю, у Мосиных, у Катьки Юркиной…

Господи, такие малыши! Тоня почти с уважением посмотрела на свою пятилетнюю дочь. Молодец, Оля. Кажется, мы учились этому позже.

— Оля, надо хлеба купить.

Она? За прилавком в белом халате рослая девка — белотелая, гладкая, с роскошным шиньоном. На неподвижном, свежем, грубо раскрашенном лице недовольство. Очевидно, она приучила себя к этому выражению, путая его с выражением достоинства. Почему бы и не она?

Тоня уложила в сумку хлеб, поймала у своего бедра беспокойную Олину руку и потащила дочь к выходу. И тут сбоку, над стеклянным прилавком кондитерского отдела, над вазочками конфет вдруг увидела она испуганно следящие за нею глаза. Привороженная этими глазами, Тоня замерла у самой двери, будто с поличным попалась, пока кто-то торопливый не толкнул ее плечом и они с Олей не оказались на улице.

Черт понес ее в булочную. Конечно, эта девчонка знает ее. Доверчивое детское личико, полуоткрытые губки. В белоснежном халатике полцентнера женской преданности и беззащитности. Уж лучше бы та, другая, молочно-восковой спелости…