Страница 183 из 199
КНИГА ПЯТАЯ
ГЛАВА 19
Марчелла рвалась в запертые стеклянные двери пансиона, где жил Марк, готовая разбить их голыми руками. Было около двух часов ночи, и кошмарное путешествие вконец разбило ее. Перелет до Пизы казался нескончаемым, и все это время ее преследовали жуткие картины — Соню убивают, Соня умирает, Соня лежит мертвая в какой-то лондонской гостинице. Почему-то то, что ее убийцей оказался тот добрый гигант, которого она встретила на кладбище, казалось ей таинственным, непостижимым. Марчелла никак не могла представить, что же произошло, хотя почему-то осознавала, что тут крылась какая-то допущенная Соней ошибка. Она не хотела думать об этом — просто старалась отгородиться от трагедии, но ее подсознание рождало зловещие образы, когда она ненадолго забывалась сном. Так потерять ребенка — это все равно что отрезать какую-то часть себя. Горе сделало ее больной, она не могла читать или есть, только мысленно подгоняла самолет, чтобы он летел быстрее, быстрее к месту назначения. Потом долгая дорога из Пизы в Болонью, полтора часа сюрреалистической езды по пустынным автострадам, освещенным модернистскими подслеповатыми фонарями. К тому времени, когда такси подкатило к пансиону, где жил Марк, она уже была готова представить любую картину, которая откроется ее глазам за взломанной дверью в комнату Марка — Марк в луже крови на кровати с перерезанным горлом или Марк, болтающийся в петле. Только слова коротышки ясновидящего: «Вы спасете его, он не умрет», — вселяли в нее надежду.
Задыхаясь, она колотила в двери пансиона, вглядываясь сквозь стекло, разъяренная оттого, что ночной портье, прикорнув в кресле с газетой в руках, безмятежно спит. Беспомощно оглянувшись назад, где таксист пересчитывал кипу лир, которые она ему сунула, уже выгрузив ее багаж на тротуар, она жестами показала ему на запертые двери. Убрав деньги, шофер помог ей парой увесистых ударов, так что ему удалось наконец разбудить портье.
Немалых трудов стоило втолковать ему, что она мать Марка и хочет, чтобы ее проводили к нему в номер. Он потребовал паспорт, чтобы сличить их имена, заставив ее подписать полицейский формуляр, прежде чем наконец с недовольным фырканьем не взялся за ее чемодан. Кряхтя и стеная, дыша ей в лицо перегаром, он повел ее в маленький лифт.
— Послушайте! — торопливо заговорила она по-итальянски. — Подождите! Ради Бога! Вы знаете моего сына? Я боюсь, что он заболел…
Он пожал плечами, перебирая увесистую связку ключей, пока лифт со скрежетом поднимался на последний этаж. Когда он наконец остановился, несколько дюймов не дотянув до пола, она была готова упасть в обморок.
Прислонившись к стене возле двери в комнату Марка, она дожидалась, пока не были перепробованы несколько ключей. И вот дверь распахнулась. Спертый воздух хлынул им навстречу. Окна были плотно закрыты, запах тела наполнял комнату. У кровати горел ночничок, отбрасывая бледный зеленоватый свет.
Марк лежал голым поперек своей кровати, как только что извлеченная из земли античная статуя, тело его было таким же бронзовым и почти таким же безжизненным. Марчелла, вглядываясь, застыла у дверей. Не опоздала ли она? Она прошла в комнату, сумочка вывалилась у нее из рук, но она продолжала пристально вглядываться в него. Старик портье втащил вслед за ней чемодан, что-то бормоча. Марчелла увидела, что Марк дышит. Она быстро огляделась в поисках таблеток или шприца, но ничего этого не обнаружила.
— Грипп, — прошептал портье, отдуваясь и тоже глядя на Марка. — Сейчас по всей Италии эпидемия вируса. Знаете, от него умирают, синьора. — Он запнулся, закрыв себе рот ладонью, и тихо вышел из комнаты. Марчелла заперла за ним дверь.
Сначала она укрыла Марка одеялом и распахнула окна. Снаружи было холодно, но она решила проветрить. Пот ручьями стекал по всему ее телу. Она сняла костюм и повесила его на спинку стула, присев в комбинации на край постели и вглядываясь в лицо своего сына. «Вы спасете его», — уверял ее коротышка ясновидящий. Она закрыла окна и намочила в ванной полотенце, налила на него чуть не полпузырька одеколона и обмотала его вокруг головы Марка. Он пробормотал что-то нечленораздельное, на мгновение широко раскрыв глаза и взглянув на нее в беспамятстве.
— Я с тобой, дорогой, — нежно произнесла она. — Все в порядке. Я здесь. — Она сняла туфли и колготки, залезла в узкую постель рядом с ним, сжимая его в объятиях. У него было кислое дыхание, и она отвернулась.
Из раскаленно-горячего Марк превратился в холодного, как лед, в ее руках. Иногда в его горле что-то клокотало, и он постанывал. Она прижимала его к себе под одеялом, когда его колотил озноб, и позволяла ему полежать одному, когда его бросало в жар. Каждый час она протирала его тело свежим влажным полотенцем и капала немного воды между его воспаленных губ. Подвигая его к краю постели, она поменяла ему простыни на запачканной постели, нашла в шкафу и поменяла на свежую мокрую от пота подушку. Когда она мыла его, она осмотрела, нет ли у него на теле необычных отметин. Ничего не было. Она растворила две таблетки аспирина в стакане воды и влила ему в рот. Она шептала ему на ухо ободряющие слова, надеясь, что он почувствует ее присутствие.
Ей даже не приходило в голову, что следует вздремнуть, хотя она просто валилась с ног. Вся ее энергия была направлена только на то, чтобы поставить его на ноги. Она пыталась вобрать лихорадку из его тела в собственное, осушая его лоб, меняя пересохшее полотенце, втирая одеколон в его грудь, спину и плечи. Марк стонал и сопел, бормотал бессвязные слова, но дыхание его постепенно становилось все более ровным.
Сейчас, держа в руках свое постепенно выздоравливающее дитя, она позволила себе почувствовать боль от потери дочери. Лежа рядом с измученным телом Марка, она вспоминала дни рождения обоих своих детей, вспоминала всю ту надежду и любовь, которые дарила им в детстве. Она укачивала и поддерживала Марка в своих руках. Миллионы чувств и мыслей кружились у нее в голове, ее представления о сексе, любви и материнстве соединялись в одном предмете, единственно сейчас для нее важном — ее сыне, постепенно выздоравливающем рядом с нею. И когда он выздоровеет, она покинет его, потому что она не сможет больше контролировать и руководить им, да он и сам этого не позволит. Сейчас все стало для нее таким ясным. Ее ошибки не были подлинными ошибками, это была часть ее жизни, которая неслась бурным потоком, не требуя признать ее правильной или ложной. Человеческая жизнь только кажется более цивилизованной по сравнению с тем, что происходит между животными в джунглях, только человек лучше научился выживать. Она крепче прижималась к сыну, думая об этом, потому что эти мгновения должны были навсегда переменить ее и его жизнь. Наконец, она устала сопротивляться сну, так что мать и дитя заснули вместе в тесных объятиях.