Страница 170 из 199
— А он еще не говорил с вами об этом?
— Марк страшно неразговорчив, когда речь заходит о том, чего он хочет, — признался он. — Я боюсь, вы лишили его собственной воли. Совершенно бессознательно, разумеется. — Он с участием взглянул на ее нетронутую тарелку. — Вам не нравятся эти блины? Они могут заменить их, если так.
— Я просто вдруг потеряла аппетит, — колко заметила она.
Кол ел, напротив, очень жадно.
— Он задыхался в накаленной атмосфере вашего дома, — говорил он. — Она нездоровая, без воздуха. Отпустите его, миссис Уинтон. Даже птенцы однажды покидают родимое гнездо. Матери обычно подталкивают их немного. Только так они и могут научиться летать…
— Вы думаете, что сумеете научить его летать? — с издевкой спросила она, стараясь показать все свое презрение к нему во взгляде. Что-то, вероятно, дошло до него, потому что Кол вздрогнул. Он доедал свои блины, пока она наблюдала, желая ему, чтобы он подавился.
— Он будет лучшим джаз-пианистом эпохи! — пообещал он. — Уже две фирмы готовы подписать с ним контракты на записи и концерты, речь идет о миллионах! Марк будет финансово независимым, и ничто не помогает человеку начать расти быстрее, чем это!
— И вы ошибетесь, если это случится, — предостерегла она. — Соня независима от меня долгие годы, и все же для своих лет она удивительно незрелый человек.
Он протянул к ней руки:
— Пусть все будет так, как будет, а я только стараюсь облегчить Марку и вам вашу жизнь.
— Просто такое уж доброе у вас сердце? — ядовито спросила она.
— И потому, что мне сделали предложение устроить грандиозное представление: новый исполнитель Гершвина, Портера и Керна.
— Но я люблю, как Марк исполняет Шопена, Баха и Дебюсси! — возразила Марчелла.
Кол нахмурился, глядя на нее:
— Вы помешаны на мысли о концерте Марка в «Карнеги-холле», когда он взойдет на сцену в белом галстуке и во фраке, а восхищенная публика будет ему рукоплескать. Но он может иметь все это и куда больше!
Марчелла постаралась выпрямиться.
— Не думаю, что нам следует продолжать этот спор, — сказала она Колу. — Марк должен сам решать, как ему жить дальше, и я, разумеется, поговорю с ним об этом, когда он вернется. Если он предпочтет ваше предложение, мне придется смириться с этим. Он поднял брови.
— Вы действительно так подвержены условностям? Несмотря на ваши книги?
Она кивнула.
— Вероятно, да. — Она поднялась, бросив ему на ходу: — Нет, пожалуйста, не провожайте меня. Заканчивайте свой обед. Мне нужно на воздух. Извините.
Она быстро пошла к дверям, которые любезно распахнул перед ней официант. Кол слегка привстал, глядя ей вслед, в его ладони свернулась, словно белая кошечка, салфетка.
Когда Марк позвонил сообщить о времени своего прилета в аэропорт Кеннеди, Марчелла постаралась не выдать свой гнев голосом, хотя после обеда с Колом она так и не смогла успокоиться. Помимо всего прочего, ее больше всего бесило то, что пришлось сидеть напротив Феррера и выслушивать его признания в любви к ее сыну. Марку следовало оградить ее хотя бы от этого.
— Я тебя встречу, — пообещала она. — Счастливого пути.
Но она не могла совладать с собой и с любовью убрать квартиру к его приходу. Она лишь поставила несколько свежих ветвей падуба и омел в гостиной, а в стеклянные чашки разложила серебряные шары; купила подарки для Марка и Сони, для Эми, для Дональда и его семьи и разложила свертки под крошечной сосенкой.
Рождество всегда вызывало в ней смешанные чувства. С одной стороны, она любила этот праздник, но с другой, он напоминал ей об ушедших родителях, о том, что у нее нет большой семьи, в кругу которой так хорошо праздновать рождественские дни. В этом году это печальное настроение особенно усилилось. Она пригласила в гости Соню, оставив для нее сообщение на автоответчике, на которое Соня не откликнулась. Марк должен был прилететь прямо на Рождество. Дональд отвез ее в аэропорт, где выяснилось, что самолет на час задерживается. Она села в баре, потягивая мартини, заставляя себя хотя бы насильственно улыбнуться.
Марк выглядел измотанным, похудевшим, как ей показалось, когда волочил свою здоровую сумку через таможню. Он бросил сумку и кинулся к ней, и неожиданно для самой себя она заключила его в крепкие объятия.
— Дорогой мой, но какой ты бледный! Маэстро, наверное, заставляет тебя много работать?
— Да нет, это я сам так уработался! — засмеялся он. — Думаю, мне нужна передышка. Ну, как ты?
— Ах, конечно…
Они прошли к машине, ждавшей их на стоянке. Первое, что она сказала ему, едва они уселись на заднее сиденье и накинули ремни, было признание:
— На прошлой неделе я обедала с Колом Феррером.
Глаза его округлились от изумления, и она почувствовала раскаяние. Ведь это могло и не быть его инициативой.
— Ну и как пообедали? — спросил он. — Вы нашли, о чем поговорить?
— Нашли, и я была вне себя, Марк, — взглянула она на него. — Марк, ну как ты мог поставить меня в такое положение? — спросила она, опуская звуконепроницаемую стеклянную перегородку между ними и Дональдом. — Я всегда думала, что мы с тобой в состоянии общаться без посредников. К тому же я вполне могу прожить без человека, который заявляет мне, что он любит моего сына!
Марк громко расхохотался:
— Так прямо и сказал? Но это же смешно! Кол не любит никого, кроме себя! Что за глупости!
— А ты любишь его, Марк? — спросила она, глядя ему прямо в глаза.
Он уставился на нее.
— Я даже не думал об этом в таких выражениях, — признался он. — То есть тебя я люблю, ты моя мама, но больше в моей жизни нет никого, кого бы я любил. Я жутко уважаю Кола. Мне он нравится, но как близкий друг, и все.
— Он хочет превратить тебя в свою уменьшенную копию, — заявила Марчелла. — Это беспокоит и ранит меня.
— Ясно… — Марк обхватил ладонью подбородок, глядя в окно. — Значит, он беспокоит и ранит тебя?
— Я не так выразилась! — закричала Марчелла. — Но что ты в нем нашел, чем можно так восхищаться?
— Он верит в мой талант, — мягко произнес Марк. — Он помогает мне стать более… стать самим собой. Он показывает мне, что мир гораздо шире, чем только мы с тобой…