Страница 25 из 29
— Хотя я почти не попала туда. — Летти моргнула, ресницы бешено затрепетали. — Отец сказал, что никогда не будет платить за образование женщины, поэтому я благодарна за стипендию. Мне пришлось продать набор своих браслетов, чтобы оплатить проезд в автобусе.
Виктория, как Робин и Рами, приехала в Европу с опекуном.
— Париж, — уточнила она. — Он был французом, но у него были знакомые в институте, и он собирался написать им, когда я стану достаточно взрослой. Но потом он умер, и какое-то время я не была уверена, что смогу приехать. — Ее голос немного дрогнул. Она сделала глоток чая. — Но мне удалось связаться с ними, и они договорились о моем приезде, — туманно заключила она.
Робин подозревал, что это не вся история, но он тоже практиковался в искусстве скрывать боль, и не стал лезть не в свое дело.
Их всех объединяло одно — без Вавилона им некуда было податься в этой стране. Они были выбраны для привилегий, о которых даже не могли мечтать, финансировались влиятельными и богатыми людьми, чьи мотивы они не понимали до конца, и они прекрасно осознавали, что в любой момент могут их лишиться. Эта шаткость делала их одновременно смелыми и напуганными. У них были ключи от королевства; они не хотели их отдавать.
К тому времени, когда они допили чай, они уже почти полюбили друг друга — не совсем еще, потому что настоящая любовь требует времени и воспоминаний, но настолько близко к любви, насколько их могло привести первое впечатление. Еще не наступили дни, когда Рами с гордостью носил неряшливые вязаные шарфы Виктории, когда Робин узнал, как долго Рами любит заваривать свой чай, чтобы он был готов, когда тот неизбежно придет в «Баттери» поздно с урока арабского языка, или когда все они знали, что Летти вот-вот придет в класс с бумажным пакетом, полным лимонного печенья, потому что это было утро среды, а в пекарне Тейлора по средам продают лимонное печенье. Но в тот день они могли с уверенностью сказать, какими друзьями они станут, и любовь к этому видению была достаточно близка.
Позже, когда все пойдет наперекосяк и мир расколется пополам, Робин будет вспоминать этот день, этот час за этим столом и удивляться, почему они так быстро, так безоглядно захотели довериться друг другу. Почему они отказывались видеть бесчисленные способы причинить друг другу боль? Почему они не остановились, чтобы проанализировать свои различия в рождении, воспитании, которые означали, что они не были и никогда не могли быть на одной стороне?
Но ответ был очевиден — они все четверо тонули в незнакомом мире, и они видели друг в друге плот, и держаться друг за друга было единственным способом остаться на плаву.
Девушкам не разрешалось жить в колледже, поэтому они не пересекались с Робином и Рами до первого дня обучения. Вместо этого Виктория и Летти поселились примерно в двух милях от колледжа в пристройке для прислуги одной из оксфордских дневных школ, что, по-видимому, было обычным явлением для студенток Вавилона. Робин и Рами провожали их домой, потому что это казалось джентльменским поступком, но Робин надеялась, что это не станет ежевечерней рутиной, так как дорога действительно была довольно далекой, а омнибуса в это время не было.
— Они не могли поселить вас где-нибудь поближе? — спросил Рами.
Виктория покачала головой.
— Все колледжи сказали, что наше соседство рискует развратить джентльменов.
— Ну, это нечестно, — сказал Рами.
Летти бросила на него насмешливый взгляд.
— Скажи еще.
— Но все не так уж плохо, — сказала Виктория. — На этой улице есть несколько веселых пабов — нам нравится «Четыре всадника», «Витой корень», и есть одно место под названием «Ладьи и пешки», где можно поиграть в шахматы...
— Извини, — сказал Робин. — Ты сказала «Витой корень»?
— Это впереди, на Харроу-лейн, возле моста, — сказала Виктория. — Но вам там не понравится. Мы заглянули и тут же вышли обратно — внутри ужасно грязно. Проведите пальцем по стеклу, и вы обнаружите комок жира и грязи толщиной в четверть дюйма.
— Значит, это не место для студентов?
— Нет, оксфордских парней там точно не увидят мертвыми. Это для города, а не для мантии.
Летти указала на стадо коров, бредущих впереди, и Робин позволил разговору уйти в сторону. Позже, когда они благополучно проводили девочек домой, он сказал Рами, чтобы тот сам возвращался в Мэгпай-лейн.
— Я забыл, что мне нужно навестить профессора Ловелла, — сказал он. Иерихон находился ближе к этой части города, чем к Юнив. — Это долгая прогулка; я не хочу тащить тебя туда.
— Я думал, что твой ужин будет только на следующих выходных, — сказал Рами.
— Да, но я только что вспомнил, что должен был приехать раньше. — Робин прочистил горло; он чувствовал себя ужасно, когда лгал Рами. — Миссис Пайпер сказала, что у нее есть для меня пирожные.
— Слава Богу. — Удивительно, но Рами ничего не заподозрил. — Обед был несъедобным. Ты уверен, что тебе не нужна компания?
— Я в порядке. Это был трудный день, я устал, и я думаю, что было бы неплохо просто пройтись немного в тишине.
— Вполне справедливо, — приятно сказал Рами.
Они расстались на Вудстокской дороге. Рами пошел на юг, прямо к колледжу. Робин свернул направо в поисках моста, на который указала ему Виктория, не зная, что он ищет, кроме воспоминания о прошептанной фразе.
Ответ нашел его. На полпути через Харроу-лейн он услышал позади себя вторую пару шагов. Оглянувшись через плечо, он увидел темную фигуру, следовавшую за ним по узкой дороге.
— Долго же ты шел, — сказал его двойник. — Я скрывался здесь весь день.
— Кто ты? — потребовал Робин. — Почему у тебя мое лицо?
— Не здесь, — сказал его двойник. — Паб за углом, пойдем внутрь...
— Ответь мне, — потребовал Робин. Запоздалое чувство опасности пришло только сейчас; во рту пересохло, сердце бешено колотилось. — Кто ты?
— Ты Робин Свифт, — сказал мужчина. — Ты рос без отца, но с непонятной английской няней и бесконечным запасом книг на английском языке, и когда появился профессор Ловелл, чтобы увезти тебя в Англию, ты навсегда распрощался со своей родиной. Ты думаешь, что профессор может быть твоим отцом, но он не признал, что ты его родной. Ты уверен, что он никогда этого не сделает. Это имеет смысл?
Робин не мог говорить. Его рот открывался, челюсть бессмысленно работала, но ему просто нечего было сказать.
— Пойдем со мной, — сказал его двойник. — Давай выпьем.
Книга II
Глава пятая
«Меня не интересуют сложные имена, — прервал Монкс с издевательским смехом. Вы знаете факт, и мне этого достаточно».
Они нашли столик в дальнем углу «Витого корня». Двойник Робина заказал им два стакана светлого золотистого эля. Робин осушил половину стакана тремя отчаянными глотками и почувствовал себя немного увереннее, хотя и не менее растерянным.
— Меня зовут, — сказал его двойник, — Гриффин Ловелл.
При ближайшем рассмотрении оказалось, что они с Робином не так уж и похожи. Он был на несколько лет старше, и на его лице была жесткая зрелость, которой Робин еще не приобрел. Его голос был более глубоким, менее снисходительным, более напористым. Он был на несколько дюймов выше Робина, но при этом гораздо тоньше; казалось, что он состоит из одних острых граней и углов. Его волосы были темнее, а кожа бледнее. Он выглядел как репродукция Робина, контрасты освещения были усилены, а цвета выбелены.
«Он еще больше похож на тебя, чем предыдущий.»
— Ловелл, — повторил Робин, пытаясь сориентироваться. — Значит, ты?
— Он никогда не признается в этом, — сказал Гриффин. — Но и с тобой не признается, не так ли? Ты знаешь, что у него есть жена и дети?
Робин поперхнулся.
— Что?
— Это правда. Девочка и мальчик, семь и три года. Дорогая Филиппа и маленький Дик. Жену зовут Джоанна. Он держит их в прекрасном поместье в Йоркшире. Отчасти благодаря этому он получает средства на заграничные путешествия — он пришел ни с чем, но она ужасно богата. Пятьсот фунтов в год, как мне сказали.