Страница 23 из 29
Он прочистил горло.
— Теперь я хотел бы рассказать одну историю. Простите меня за драматизм, но мне нравится отмечать это событие — ваш первый день, в конце концов, в том, что я считаю самым важным исследовательским центром в мире. Вы не против?
Он не нуждался в их одобрении, но они все равно кивнули.
— Спасибо. Итак, мы знаем следующую историю из Геродота. — Он сделал несколько шагов перед ними, как игрок, отмечающий свою позицию на сцене. — Он рассказывает нам о египетском царе Псамметихе, который однажды заключил договор с ионийскими морскими налетчиками, чтобы победить одиннадцать царей, которые его предали. После того как он сверг своих врагов, он отдал большие участки земли своим ионийским союзникам. Но Псамметих хотел получить еще большую гарантию того, что ионийцы не ополчатся против него, как это сделали его бывшие союзники. Он хотел предотвратить войны, основанные на недоразумениях. Поэтому он отправил египетских мальчиков жить к ионийцам и изучать греческий язык, чтобы, когда они вырастут, они могли служить переводчиками между двумя народами.
Здесь, в Вавилоне, мы черпаем вдохновение у Псамметиха. — Он огляделся вокруг, и его сверкающий взгляд остановился на каждом из них по очереди, пока он говорил. — Перевод с незапамятных времен был посредником мира. Перевод делает возможным общение, которое, в свою очередь, делает возможным дипломатию, торговлю и сотрудничество между иностранными народами, что приносит всем богатство и процветание.
Вы, конечно, уже заметили, что только Вавилон среди факультетов Оксфорда принимает студентов не европейского происхождения. Нигде больше в этой стране вы не найдете индусов, мусульман, африканцев и китайцев, обучающихся под одной крышей. Мы принимаем вас не вопреки, а благодаря вашему иностранному происхождению. — Профессор Плэйфер подчеркнул последнюю часть, как будто это было предметом большой гордости. — Благодаря своему происхождению, вы обладаете даром владения языками, который не могут имитировать те, кто родился в Англии. И вы, подобно мальчикам Псамметиха, являетесь теми языками, которые воплотят в жизнь это видение глобальной гармонии.
Он сцепил руки перед собой, словно в молитве.
— Как бы то ни было. Аспиранты каждый год смеются надо мной за эту речь. Они считают, что это банально. Но я думаю, что ситуация требует такой серьезности, не так ли? В конце концов, мы здесь, чтобы сделать неизвестное известным, чтобы сделать иное знакомым. Мы здесь для того, чтобы творить волшебство с помощью слов.
Робин подумал, что это было самое доброе, что кто-либо когда-либо говорил о его иностранном происхождении. И хотя от этой истории у него сжалось нутро — ведь он читал соответствующий отрывок из Геродота и помнил, что египетские мальчики все же были рабами, — он также почувствовал волнение при мысли о том, что, возможно, его непринадлежность не обрекает его на вечное существование на обочине, что, напротив, это делает его особенным.
Затем профессор Плэйфер собрал их вокруг пустого рабочего стола для демонстрации.
— Обычные люди думают, что обработка серебра равносильна колдовству. — Он засучил рукава до локтей и кричал так, чтобы его было слышно за грохотом. — Они думают, что сила слитков заключена в самом серебре, что серебро — это некая магическая субстанция, которая содержит силу изменять мир.
Он открыл левый ящик и достал чистый серебряный слиток.
— Они не совсем ошибаются. В серебре действительно есть что-то особенное, что делает его идеальным средством для того, что мы делаем. Мне нравится думать, что оно было благословлено богами — в конце концов, его очищают ртутью, а Меркурий — бог-посланник, не так ли? Меркурий, Гермес. Не связано ли тогда серебро неразрывно с герменевтикой? Но давайте не будем слишком романтичными. Нет, сила слитка кроется в словах. Точнее, в том языковом материале, который слова не в состоянии выразить — в том, что теряется при переходе от одного языка к другому. Серебро ловит то, что потеряно, и воплощает это в жизнь.
Он поднял взгляд и посмотрел на их озадаченные лица.
— У вас есть вопросы. Не волнуйтесь. Вы начнете работать с серебром только в конце третьего года обучения. До этого у вас будет достаточно времени, чтобы изучить соответствующую теорию. Сейчас главное, чтобы вы понимали масштаб того, чем мы здесь занимаемся. — Он потянулся за ручкой для гравировки. — Это, конечно же, наложение заклинаний.
Он начал вырезать слово на одном конце стержня.
— Я просто покажу вам одно простое. Эффект будет довольно тонким, но посмотрите, почувствуете ли вы его.
Он закончил писать на этом конце, затем поднял прут, чтобы показать им.
— Хаймлих. По-немецки это означает «тайный» и «скрытный», именно так я переведу это слово на английский. Но Heimlich означает не только секреты. Мы выводим heimlich от протогерманского слова, которое означает «дом». Соедините все эти значения, и что вы получите? Что-то вроде тайного, уединенного чувства, которое вы испытываете, находясь в месте, где вы принадлежите себе, уединенном от внешнего мира.
Пока он говорил, он написал слово " тайный» на обратной стороне полоски. Как только он закончил, серебро начало вибрировать.
— Heimlich, — сказал он. — Clandestine.
Робин снова услышал пение без источника, нечеловеческий голос из ниоткуда.
Мир сдвинулся. Что-то связывало их — какой-то неосязаемый барьер размывал воздух вокруг них, заглушал окружающий шум, создавал ощущение, что они одни на этаже, где, как они знали, толпились ученые. Здесь они были в безопасности. Они были одни. Это была их башня, их убежище*.
Они не были незнакомы с этой магией. Все они и раньше видели, как действует серебро; в Англии этого было не избежать. Но одно дело — знать, что решетки могут работать, что серебряное дело — это просто основа функционирующего, развитого общества. Другое дело — наблюдать собственными глазами, как искажается реальность, как слова улавливают то, что никакими словами не описать, и вызывают физический эффект, которого не должно быть.
Виктория прижала руку ко рту. Летти тяжело дышала. Рами быстро моргал, словно пытаясь сдержать слезы.
И Робин, глядя на все еще дрожащий прут, ясно видел, что все это того стоило. Одиночество, побои, долгие и мучительные часы учебы, глотание языков как горького напитка, чтобы однажды он смог сделать это — все это стоило того.
— И последнее, — сказал профессор Плэйфер, провожая их вниз по лестнице. — Нам нужно будет взять у вас кровь.
— Прошу прощения? — спросила Летти.
— Ваша кровь. Это не займет много времени. — Профессор Плэйфер провел их через холл в небольшую комнату без окон, скрытую за стеллажами, в которой не было ничего, кроме обычного стола и четырех стульев. Он жестом предложил им сесть, а затем подошел к задней стене, где в камне был спрятан ряд ящиков. Он выдвинул верхний ящик, обнаружив в нем стопки и стопки крошечных стеклянных флаконов. На каждой из них было написано имя ученого, чья кровь в ней содержалась.
— Это для подопечных, — объяснил профессор Плэйфер. — В Вавилоне происходит больше попыток ограбления, чем во всех банках Лондона вместе взятых. Двери не пропускают почти никого, но подопечным нужно как-то отличать ученых от злоумышленников. Мы пробовали волосы и ногти, но их слишком легко украсть.
— Воры могут украсть кровь, — сказал Рами.
— Могут, — сказал профессор Плэйфер. — Но им придется быть гораздо более решительными в этом деле, не так ли?
Он достал из нижнего ящика горсть шприцев.
— Поднимите рукава, пожалуйста.
Неохотно, они подняли свои мантии.
— Разве нам не нужна медсестра? — спросила Виктория.
— Не волнуйтесь. — Профессор Плэйфер коснулся иглы. — Я неплохо разбираюсь в этом. Мне не понадобится много времени, чтобы найти вену. Кто первый?
Робин вызвался сам; он не хотел мучиться в предвкушении, наблюдая за остальными. Следующим был Рами, затем Виктория, а потом Летти. Вся процедура заняла меньше пятнадцати минут, и никто не пострадал, хотя Летти к тому времени, как игла покинула ее руку, тревожно позеленела.