Страница 4 из 53
Но когда боевые действия третий месяц идут за контроль над деревенькой на восемь домов, от которых остались только огрызки закопчённых печей, люди перестают понимать, что происходит. Потому что снарядов и патронов на каждый жалкий километр продвижения требуется всё больше, а то, что потери обеих сторон считаются десятками, а не тысячами, вовсе не утешает, а наоборот — парадоксально демотивирует. Тем семьям, чьи кормильцы полегли в недельной битве за какой-нибудь сарай в чистом поле, ничуть не легче от того, что в целом потери невысокие. Им было проще принять то, что их отцы, братья и мужья погибли в дерзком и опасном, но героическом и понятном «ледовом рейде», чем то, что они убиты случайным осколком в бессмысленном окопном противостоянии, которое уже который месяц ни к чему не ведёт. Отсутствие понятного населению военного результата обесценивает их гибель в глазах гражданского общества.
Военные же, понимая, что в сложившемся паритете и полкилометра продвижения — прекрасный результат, а то, что это продвижение совершил не противник — вообще здорово, требуют от общества все больше и больше — снарядов, патронов, продовольствия, обмундирования, оружия, людей. Людей, людей, людей…
«Дайте нам ещё три полка на это направление, артиллерийскую батарею, пулемёты, и сотню-другую тонн снарядов, и мы им покажем!»
Но с той стороны происходит ровно то же самое, и при постоянном наращивании огневой мощи фронт лишь колышется туда-сюда, оставаясь, в целом, на месте.
Проклятие затяжной позиционной войны — слишком высокая цена наступления. Обе стороны непрерывно окапываются, создавая укреплённую, пронизанную окопами и подземными блиндажами, перевитую колючей проволокой, простреливаемую пулемётами и пристрелянную артиллерией многокилометровую прифронтовую зону. Оборонять её при условии регулярного подвоза боеприпасов несравнимо дешевле, чем прорывать. Чтобы вклиниться где-то в это поле смерти, надо быть готовым класть людей в соотношении десяти к одному и расходовать снаряды в отношении ста к одному. И полученное такой ценой вклинивание приводит лишь к упиранию в следующую линию укреплений там, куда уже не достаёт артиллерийская поддержка. Причём образовавшийся оперативный выступ имеет трудности снабжения и постоянно находится под угрозой окружения.
В общем, война не на героизм, а на истощение. И это истощение уже начинает сказываться.
— Мой муж, — сказала Катрин. — Я понимаю, что воспользовалась твоим именем без твоего согласия. Я прошу прощения за это.
Я отложил бумаги и встал, теперь мы стоим, глядя друг другу в глаза. Императрица довольно высокая женщина, ненамного ниже меня.
— Я понимаю необходимость. Ты сделала это для Меровии. Мне жаль лишь, что я, твой паладин, не смог дать тебе ничего, кроме имени, когда тебе действительно была нужна помощь.
— Ты не откажешься от нашего брака?
— Нет.
— Тебя не унижает статус консорта?
— Это твоя империя. И ты прекрасно справляешься. Лучше, чем справился бы я.
— Церковь знает, что мой брак фиктивный. Проводить церемонию перед Искупителем с твоим двойником показалось мне отвратительным.
— И они никому не рассказали?
— Церковь не раскрывает таких тайн.
У меня было своё мнение по этому поводу, но я, разумеется, промолчал. Спросил только:
— Так ты до сих пор не замужем?
— Ты же не это хотел спросить? — улыбнулась она. — Нет, я одинока и девственна. И ты себе даже не представляешь, как меня это бесит!
Я опустился на одно колено и спросил:
— Выйдешь за меня, моя принцесса?
Кольца у меня нет, но тут не носят обручальных колец. Скорее всего, и просить руки принято как-нибудь иначе. Но Катрин не стала придираться.
— Конечно, выйду, мой паладин. Я двадцать лет об этом мечтала. Завтра нас тайно обвенчают, и мы станем супругами перед Искупителем. Я не должна всходить на твоё ложе до брака, но я и так слишком долго ждала. Спальня за той дверью.
За время моего отсутствия женская мода наконец-то отказалась от шнуровки на спине, и это определённо пошло ей на пользу.