Страница 28 из 53
На Юге вспыхнула гражданская война. Население Пригирота внезапно ушибло осознанием своей самости, и оно немедля поделилось на «северных ублюдков» (переселенцев из Меровии), «южных дикарей» (ассимилированных аборигенов) и «пришлых нахлебников» (иммигрантов из другого мира). Поделившись, занялось любимым делом — каждое сообщество назначило остальных виноватыми во всех бедах, после чего приступили к взаимному уничтожению. Изначально все три категории жителей были более-менее равномерно перемешаны во всех городах и посёлках. Это было сделано специально, чтобы не создавать диаспор, но теперь всё поменялось — «южному дикарю» с низовий Амазонки больше не рады у «северных ублюдков» в Претории. Волна погромов и изгнаний привела к тому, что Пригирот фактически раскололся на три части. На Юге, ближе к Нарнии, сконцентрировались аборигены. В районах, прилегающих к тоннелю, — северяне. А ближе к горам, в промышленном анклаве — переселенцы из погибшего среза. Последние оказались уступающими по численности индейцам, но превосходящими северян, но главное, они составляют абсолютное большинство среди технического персонала заводов. Поэтому их ополчение, в отличие от всех остальных, лучше вооружено и имеет прекрасное снабжение. Опираясь на это, они попытались захватить тоннель, потому что заинтересованы в поставках своей продукции. С этого момента «конфликт на национальной почве» перерос в полноценную гражданскую войну, и тоннель заблокировали. Разорённый войной Север остался без продовольствия, начался голод.
Из Нарнии на двух бронепоездах туда пробился Порток, притащивший с собой отборный корпус «команчей», но даже когда он отбил тоннель, поставки не возобновились. Всем не до урожая, слишком заняты резнёй. «Команчи» устроили реквизиции, выгребая зерно со складов и отправляя на Север, что вызвало новый виток насилия и не исправило ситуацию.
В нескольких областях вспыхнули голодные бунты. И они не прекратились даже после раздач продовольствия — крестьяне вооружались, уходили в леса, сами не вполне понимая, зачем они это делают, — в лесу уж точно жрать нечего.
Страна разваливалась и сыпалась сквозь пальцы несмотря на то, что я мотался из города в город, с завода на завод, с фронта на другой фронт. Днём и ночью, без перерывов и отдыха. Угрожал, уговаривал, гнал взашей и расстреливал. Авторитет графа Морикарского действовал даже в таких условиях. Люди на глазах приходили в разум и принимались действовать осмысленно, ситуация начинала выправляться. Но стоило мне уехать — всё ломалось снова.
Бронепоезд не гасил топки паровозов месяцами. Я отсыпался на перегонах и выматывался до потемнения в глазах на остановках. Андрий ездил со мной. Увы, в какой-то момент я понял, что не могу доверять даже Катрин — иногда я ловил взгляд, который она бросала на сына, потом переводила на дочь… Трёхлетнюю очаровашечку, чрезвычайно похожую на мать и совершенно ни в чём не виноватую. К Кате уже приходили церковники и говорили: «Да, ты спасаешь сына. Но его не спасти, он обречён. Взамен ты губишь не только свой мир, но и свою дочь…» Я выгнал их взашей, Катрин долго рыдала у меня на груди, но я не уверен, что она не сломается однажды. Нельзя ставить мать перед таким выбором.
Андрий — единственное, что хоть как-то примиряет меня с творящимся вокруг кошмаром. Восьмилетний сын, с которым мы всё его детство виделись урывками и на бегу, оказался умным, храбрым, волевым и не лишённым чувства юмора пацаном. Теперь мы проводим вместе свободное время, и это время прекрасно. Я читаю ему сказки и рассказываю серьёзные вещи, перед сном мы болтаем о том о сём, и нам не скучно друг с другом. Отличный парень растёт, мать его прекрасно воспитала. Катрин лучшая.
Я смотрю в его синие глаза и утверждаюсь в своём упорстве — нет, я никому его не отдам. Если мир не может сосуществовать с моим сыном, то в жопу мир.
Мы продержались почти год. Не знаю, сколько обычно длятся коллапсы, может, это и не рекорд, но для меня он прошёл, как для трюмного матроса на пароходе с дырявым днищем. Я света белого не видел, только метался туда-сюда, затыкая течи. Человек, которого я теперь вижу в зеркале, пугает. Какой-то безумный замотанный старик с лютыми глазами убийцы и непроходящим оскалом защищающего потомство хищника. За этот год я почти полностью поседел и с утра выгляжу небрежно оживлённым трупом. Но мне казалось, что я справляюсь. Что вот-вот. Что у мира силы кончатся раньше, чем у меня.
Война, которая сначала казалась бедствием, оказывается, была благом. Она сжигала агрессию и утилизировала безумных. Тот, кто однажды просыпался с мыслью «убивать-убивать-убивать», знал, куда идти, чтобы получить винтовку, патроны и цель. Таких было чем дальше, тем больше, но до поры окопов хватало на всех. Топливо для этого очищающего костра обходилось дорого — удерживать военные заводы от распада технологических цепочек, решать проблемы сырья и кадров было сложно, но я справлялся.
А потом война кончилась.
Возможно, мы даже победили, не знаю. Просто на ту сторону окопов однажды не подошли подкрепления. Иссяк поток людей и патронов, воевать стало не с кем. Я, замотанный текущими проблемами до потери себя, не сразу понял, что случилось, но люди, которым некого стало убивать, подождали, потом подождали ещё, а потом развернулись и пошли по домам. Это не было даже дезертирством, потому что на фронте давно уже были одни добровольцы, не приносившие никому присяги. Последний год это не было даже «фронтом», потому что никто не пытался его прорвать и наступать дальше. Просто место, куда люди приходят убивать друг друга. И вот это место сломалось, разочарованные пользователи взяли свои винтовки и разбрелись кто куда.
Каюсь, сначала при этом известии меня охватила глупая радость: «Война кончилась!» И только потом я осознал последствия. Война, оказывается, была единственным государствообразующим фактором, придающим Меровии хотя бы призрачный смысл существования. Государство было структурой, ведущей войну. Все делалось ради войны: растили еду, добывали металл и уголь, производили патроны, поддерживали в рабочем состоянии дороги. Вся управляющая вертикаль была заточена под обеспечение одного процесса — войны. Не стало её, и всё рассыпалось.
«Зачем это? Ведь война кончилась…» — сказал мне равнодушно управляющий завода. Бросил на стол отчёты и ушёл.
«Так война-то кончилась! — недоуменно пояснил начальник станции, которого я едва не расстрелял за дезорганизацию движения. — Куда ехать-то теперь?»