Страница 13 из 41
Семён стоит рядом и, подхватив мою сумку, укладывает её в полку багажа.
Эта встреча слишком неожиданная. Для меня. Я теряюсь, что аж колени слабеют.
— Привет, ты кто? — спрашивает Настя. Она смотрит на Семёна так внимательно, как не смотрела ещё ни на одного незнакомого человека. Ещё и на “ты”. Она же всегда называет посторонних на вы.
Задерживаю дыхание. Что если скажет… Он пропал больше чем на неделю, я решила, что оставил идею знакомства с дочкой. В груди странно щемило, но в целом я радовалась. А теперь… да так неожиданно.
— Семён, — отвечает он серьёзно. — А ты?
— Настя, — говорит дочь, хотя обычно предпочитает не общаться с теми, кого не знает и всегда смотрит на меня, когда к ней обращаются чужие. — Мама часто зовёт меня Стасей, так тоже можно.
— А тебе как больше нравится?
Смотрю на Радича с удивлением, а сама осознаю, что я-то дочь о таком никогда и не догадывалась спросить. Может, ей и правда нравится как-то определённо.
— Стася звучит нежнее, — отвечает она, немного подумав. — Но мне оба варианта нравятся.
Внезапно понимаю, что зову её Настей или за глаза, или когда хочу сказать строже. Хм…
— Ну и отлично, — кивает Семён. — Меня твоя мама тоже по-разному называла.
Давлюсь воздухом, преисполяясь желанием стукнуть его. Вот же Бамблби, блин. Насте-то эти подробности зачем?
— Вы знакомы? — Настя спрашивает, сузив глаза. — Откуда?
— Позже расскажу, — подмигивает он. — А пока пора пристёгиваться, скоро взлетаем.
Действительно, по диктофону в салоне объявляют порядок действий перед взлётом. Семён усаживается в кресло спереди нас, а Настя пробирается на своё место. И я замечаю, что она дышит глубже обычного, а глазки блестят.
Кажется, Семён ей понравился.
17
Эмоции от ситуации глушат даже страх взлёта. Мои ладони становятся холодными и влажными, и я, когда мы уже взмыли в небо, ловлю себя на том, что совершенно не думала о самом процессе взлёта.
Того гляди, Радич меня и летать научит не бояться совсем.
— Мам, смотри, тут правда есть “Хороший динозавр”, — теребит меня за руку Настя. — И наушники вон возле каждого телевизора. Можно я посмотрю?
— Можно, конечно, — киваю и тянусь за наушниками. Подключаю их, выбираю дочке мультик, и она отключается от реальности, проваливаясь в свой любимый мультфильм.
Я же сижу, одолеваемая размышлениями. Мне неспокойно. Семён буквально в метре от нас, и это заставляет меня нервничать. Сердце бьётся в груди быстрее обычного. Его близость, присутствие. Само понимание того, что теперь всё изменится, что в наш узкий мирок, который мы делили с дочкой на двоих, войдёт ещё один человек. Уже входит. Да, в том, что делает Семён это мягко и аккуратно, ему не откажешь. Но, надеюсь, он и дальше обойдётся без резких движений и импульсивных признаний.
К Семёну подходит стюардесса и что-то записывает под его диктовку, а потом и он сам выглядывает из-за кресла, повернувшись ко мне.
— Мороженое Насте можно? — спрашивает, а я ловлю себя на том, что мне приятно, что он в принципе спрашивает, не принимает решения сам. — Горло там может… не болит?
— Можно, — киваю. — Только в стаканчике, хорошо? Чтобы не испачкалась.
Искоса поглядываю на дочь, проверяя, действительно ли она занята мультфильмом и не слышит меня, в последнее время она стала обижаться, когда у меня вырывается что-то подобное. Взрослеет.
— А ты какое будешь, Адамовна? — спрашивает будто между прочим. — Тут есть твоё любимое лимонное. Хочешь его?
Стюардесса поворачивает голову ко мне в ожидании решения, а я почему-то краснею. Будто он не про мороженое спросил, а… О! Почему вообще в моих мыслях такой бардак?!
— Нет, я вообще не буду.
— Я же не спросил, будешь ты или нет, я спросил какое. Но ладно, сам решу, — машет рукой, а пока я возмущённо открываю рот, снова переводит взгляд на стюардессу. — Два лимонных с карамелью и шоколадное с вафельной крошкой в стаканчике. И сок ребёнку, яблочный давайте.
— Сейчас, — кивает, улыбнувшись ему стюардесса, и уходит.
А я чувствую, что закипаю. Ну что за мужчина! Я ведь сказала, что не хочу, а он опять со своим “Адамовна, я сказал”.
Сказал он…
Буквально через десять минут приносят мороженое. Настя радостно берёт своё и начинает есть, продолжая смотреть мультфильм, а я отставляю своё на столик и складываю руки на груди.
Не буду есть, пусть тает.
Семён высовывается из-за своего кресла сбоку и строго смотрит, а потом берёт своё мороженое и, посмотрев на меня в упор, слизывает макушку рожка языком… Да так пошло, что я нервно поглядываю, точно ли Настя занята просмотром мультфильма.
Придурок.
— Бери и ешь, — кивает на мой рожок.
— Не буду.
И тогда он снова повторяет, ещё и губы влажные облизывает.
Ах ты ж.
Тебе скоро тридцатник, Бамблби, а ты как пацан, блин.
Я украдкой посматриваю по сторонам, не наблюдают ли за нами. И когда он лижет мороженое в третий раз и подмигивает, то не выдерживаю. Я будто голая сижу на лобном месте, и все смотрят. Хотя сама я ничего такого не делаю!
Фиг с тобой, Бамблби.
Хватаю свой рожок и аккуратно, совсем не пошло собираю губами подтаявшую верхушку.
Совсем не пошло, да. Так что я не знаю, почему он так вдруг брови поднимает. Одна кстати, разбита была недавно, что ли? Царапина поджившая видна.
И сидит да продолжает хихикать.
— Мам, у тебя тут мороженое, — показывает Настя на свой нос, чуть оттянув наушники.
Блин. Блин!
Стараясь не уронить достоинства, я вытираю кончик носа, с ужасом понимая, что там была огроменная клякса.
А Бамблби беззвучно ржёт, спрятавшись у себя в кресле — это я вижу в отражении экрана выключенного телевизора перед ним.
Вот же гад. И что вообще он тут забыл? Вряд ли я поверю, что по делам летит в Москву, и совсем не дочь причина соседства.
Но осознание того, что он тут из-за неё всё же, вопреки моему настрою греет душу. И чтобы мне самой себе в этом признаться, надо постараться.
Настя тоже веселится. Хихикает с меня и с довольным видом ест своё мороженое, а я вдруг ловлю контраст. В самолёт мы садились полные тревоги и переживаний. Обе. А сейчас дочка будто и забыла, что мы летим к врачам, расслабилась, улыбается. И у меня самой даже как-то отлегло.
Аура у Семёна такая, не буду с этим спорить. Он будто звёзды зажигает своим присутствием. Но тем тяжелее потом оставаться в темноте, мне ли не знать об этом. От того и так больно.
А ещё я замечаю, что кресло у Насти необычное. Там, где располагаются ноги, у неё сооружена особенная конструкция, что-то типа ортопедической подушки, пристёгнутой ремнём к подножной части кресла.
Позаботился и тут. Конечно, в экономе ей было бы не так удобно, нога начала бы болеть уже через полчаса, и мы бы умащивались, искали удобную позу, как делали это в автобусах, к примеру.
А тут всё продумано.
И от этого теплеет на душе.
Контраст, да. То ознобом берёт, когда рядом он, то греет внутри что-то.
И это меня пугает…
18
— Ты же понимаешь, что это слишком странно для неё? Вдруг откуда ни возьмись появился мужик и всё время крутится рядом, — говорю Радичу возмущённо, склонившись к его креслу, пока Настя уснула в наушниках.
— А ты, я смотрю, совсем и не торопилась сказать девочке, что у неё есть отец.
— Ты наехал на меня и исчез. Может, ты вообще передумал, а я ребёнку душу разбережу, — я совсем не собираюсь оправдываться, даже наоборот, возмущена, но вслух это выглядит как раз так, будто я извиняюсь.
— Исчезать — это твоя особенность, Василина. У меня случились некоторые обстоятельства… авария. Не хотел пугать Настю своим разбитым лицом.
В груди простреливает. Авария? Сильно пострадал? Разбитая бровь оттуда?
Но вслух своё беспокойство я высказывать не собираюсь. Ещё чего. Вон руки-ноги целы, ходит, говорит — значит всё с ним в порядке.