Времена не выбирают

— …Есть ещё кое-что, — сказал пришелец из иной России. — Мы с вами, живущими здесь, очень по-разному понимаем слова «честь» и «достоинство». Да, есть много общего — сражаться за Отечество, стоять насмерть, и так далее. Но ни один из нас не потерпит от тебя побоев и пыток. Виноват если — обложи по матушке, отдай под суд, возьми пистолет и пристрели, в конце концов. Но избивать и мучить не смей. Не простим…

Сказать такое царю могли, пожалуй, только они. Потомки. Неужели в таком понимании чести и достоинства, какое им присуще, есть и его малая заслуга? Неужели получилось?..

Люди грядущего были гораздо больше похожи на то, что он мечтал вылепить из своих подданных сейчас, да, видно, не судьба. Даже самые родовитые князья вели себя с ним как холопы, охотно подставляя спину под дубинку, лишь бы не трогали их старые привилегии. Что уж говорить о служилом дворянстве и безродных. Даже Алексашка, лучший друг, и тот готов шута из себя корчить, лишь бы позабавить царя. Эти — юродствовать не станут, не таковы.

У них там, в грядущем, Россия вроде Римской республики, только с одним выборным консулом и двумя сенатами. И сословий у них, говорят, нет. Оно и видно. Братец с сестрицей — и правда из казаков, второй сержант из мастеровых, третий из семейства чиновника штатской службы. У остальных тоже всё вперемешку — сыновья строителей, крестьян, учителей, адвокатов, добытчиков угля, офицеров… Россия, в которой людей оценивают по делам, а не по гербам и поместным книгам. Наверняка и у них не всё слава Богу, никто не без греха. Но тот мир — разве не его собственная сбывшаяся мечта, где каждый, кто действительно полезен Отечеству, имеет возможность исправлять свою службу, независимо от происхождения?

Были ли сомнения? Поначалу да, были. Думал, что просто картинки нарисовали и голову ему дурят. Но когда увидел картинки живые, улицы той Москвы, огромной высоты многоэтажные башни, в коих тысячи людей либо жили, либо работали, невероятно широкие и ровные дороги, по которым с бешеной скоростью мчались не менее невероятные самоходные экипажи, всё недоверие разом испарилось. Маленький неведомый кунштюк — надо будет обязательно расспросить, из чего сделан и как работает — передавал и голоса, и иные звуки. Москва грядущего рычала многими тысячами движителей самоходных экипажей, говорила голосами огромного количества людей, одетых по совершенно иной моде. И всегда была ярко освещена. Но окончательно сразила его живая картинка, где в небо с оглушительным низким рёвом взмывал белый …крылатый корабль[2], похожий и в то же время не похожий на огромную птицу.

Дальше смотреть на это не было сил.

Тот разговор затянулся почти до рассвета. А когда гости ушли, и появилась возможность поразмыслить в тишине, возникла эта мысль: никто не представляет, что такое — хоть на миг, но узреть столь отдалённые плоды дел своих. Понять, что жил не напрасно… Только ради одного сего можно простить пришельцам из грядущего любые их чудачества. А ведь они ещё и знают немало.

Он плакал, пока никто не видит — от счастья.

7

Крепость «Прешбург», где юный царь Петруша вместе со своими «потешными полками» учился военному делу, давно канула в Лету. Сохранилась ли она к 1700 году? Неизвестно. Здесь уже новая крепость, которую по условиям учений должен был оборонять Автоном Головин. Он не попал в шведский плен на долгих восемнадцать лет, а был освобождён во время контратаки и по-прежнему исполнял генеральские обязанности при государе. Хоть и получил свою порцию, гм, негатива за разбежавшиеся во время нарвской баталии полки, кои были ему вверены.

Сейчас в качестве наказания Пётр приказал ему командовать гарнизоном потешной деревянной крепости, построенной по всем правилам фортификационного искусства того времени. Обещал полное прощение, ежели удержит. Само учебное укрепление было возведено пару лет назад на высоком берегу Яузы. По прикидкам «немезидовцев», неподалёку от того места, где тремя столетиями позднее находилась станция метро Ботанический сад, хотя, скорее всего ошибались. Таких излучин с хорошими местами для обустройства крепости на Яузе много. Учения должны были проводиться по хорошо знакомой схеме: деление на «красных» и «синих», своя боевая задача у тех и у других, крайний срок выполнения и определённые условности, коих все должны придерживаться. Кто справился, тот молодец и может взять с полки пирожок. Кто не справился — будет доучиваться и пересдавать экзамен.

Обычно манёвры проводили летом, но сейчас Пётр решил, во-первых, не ждать тепла — у него был классический цейтнот, пусть и при хорошей позиции — а во-вторых, не терпелось посмотреть в деле на боевых гостей из будущего. Хоть они и рассказали, что именно таких фортификаций в их время не строят, ибо они потеряли смысл, но задачи по взятию укрепрайона, по их словам, выполнять умели. Только делали это совсем не так, как пращуры…

…Приказ командира был ясен, как безоблачное небо: никакого огнестрела и ножиков, только светошумовые гранаты, взрывпакеты и «дымовухи». Можно использовать автоматы без боезапаса, сапёрные лопатки и крюки с тросами. Бронежилеты, каски и белые маскхалаты — обязательны. Всё перечисленное означало, что на стену под крики «Виват!» они точно не полезут.

Командовал «красными» — то есть осаждающими — сам Пётр. Головин, выступивший с раннего утра, уже занимал со своими «синими» боевые позиции за деревянными стенами. А государь устроил совещание. Мол, вот крепость с гарнизоном, тут пушки, тут фузилеры и мушкетеры стоят, тут две пищали затинные[3], тут караулы на башнях и у ворот. Командир у них бешеный: говорят, пока шведы его в плен взяли, он их немало побить успел, а после ещё добавил, когда гвардия во вражеский лагерь ворвалась. И уж наверняка сейчас приказал полить водой заснеженные склоны под стеной, чтобы льдом покрылись. Место крепкое, одним словом. Как брать будем? Господа офицеры стали предлагать варианты штурма, кто и с какими силами будет с которой стороны заходить, а Пётр стоял и слушал. Все предложения дельные, не поспоришь. Но новоиспеченный поручик лейб-гвардии, находившийся тут же, ничего не предлагал. Тоже стоял с непроницаемым лицом и слушал.

— А ты что скажешь, Черкасов? — наконец сказал государь, пыхнув длинной голландской трубкой. — Мы тебя одного ещё не слышали.

— У меня вопрос есть, — ответил тот.

— Спрашивай.