Страница 20 из 33
А в горах — снег. Маша вспомнила, какой снег был в лесу. Ей казалось, что снег пахнет свежеиспеченным хлебом. Это, наверно, оттого, что Маша каждый день пекла хлеб для лесорубов, для Леньки Зырянова.
...Вот если бы с Ленькой на мотоцикле. Наверное, за день можно доехать. Обязательно надо будет... Живем у самых гор, а гор ни разу не видели. Можно отпроситься на день. Прийти к председателю, когда Скрылева нет. Скрылев не пустит...
Надо будет с собой пирогов взять. Остановиться где-нибудь на лужайке. Наверное, в горах есть лужайка. И вода... Вода в горах чистая-чистая.
Маша долго еще смотрит на краюшку горы. Потом идет деревней: надо найти зоотехника. На двери клуба объявление:
Маша прочла объявление. Кого же это исключать? Что-то затеял Дегтярев! Что это за повестка — «исключение»?
Комсомольцы сидят на скамейках против сцены. На собрание пришли даже прицепщицы с дальней бригады. Не пришла только Настя Табанчукова, бывший комсомольский секретарь. Зачем ей ходить на собрания, если у нее есть муж? Дай боже в своем хозяйстве управиться.
У стола на сцене стоит Санька Ежик. Он задрал кверху подбородок и глядит и вроде не глядит в зал. Весь он непохожий на обычного Саньку. На нем белая рубаха в полоску и кирзовые сапоги — прямо из магазина.
— Расскажите вашу автобиографию, — строго говорит ему Дегтярев.
Санька еще выше задирает подбородок. Всем видно, как по тоненькой его шее беспокойно ходит косточка — кадык.
— Вон Леня Зырянов знает, — сказал Санька и проглотил кадык. — Мы с ним вместе робили. За конями ходили. Коров пасли... Мы с ним еще и прицепщиками были... — Санька подумал-подумал немного, припоминая, что еще было в его жизни, и сказал тихо: — Еще я поварить могу, Маша меня, Тинина, научила... — Санька кончил.
— Какие еще будут вопросы? — спрашивает Дегтярев.
— Каким должен быть комсомолец? — это Маша Тинина спросила.
Санька отвел назад плечики, так что под рубашкой проступила его узенькая, тощая грудь. Он сдвинул вместе ноги и подался весь вперед. Он сказал:
— Комсомолец должен быть во всем первичным.
Слово запомнилось из устава: «первичным». Его и произнес Санька, робея и гордясь.
— Каким, каким? — спросили из президиума. — Наверное, передовым?
— Ну... — Санька изумленно оглянулся. «Что тут может быть непонятного?»
Все улыбались.
Еще были разные вопросы. Саньку решили принять в комсомол. Только поставили ему условие: чтобы похабных частушек больше не петь, а осенью чтобы обязательно в школу.
Потом приняли в комсомол других чеканихинских ребят.
— ...Переходим ко второму пункту повестки дня, — сказал Дегтярев. Он достал из-за пазухи сложенную вчетверо бумажку, развернул ее и прочел: «...От заместителя председателя колхоза Скрылева М. С. Заявление.
11 мая сего года член ВЛКСМ Зырянов Л. К., будучи в нетрезвом виде, нанес мне публично оскорбления, а также физической силой на Бобровской пристани при исполнении служебных обязанностей. На что ему было мной указано... вследствие чего считаю поведение несовместимым, а именно оскорбление члена правления со стороны члена ВЛКСМ, и прошу от имени правления колхоза исключить Зырянова за морально-бытовое разложение».
...Все сидят и смотрят на Дегтярева. Дегтярев ждет. Он не знает, что делать. Ему не хочется исключать Леньку. Звонил в райком, да разве сейчас доберешься до Чеканихи? Паводок.
— Какие есть выступления, — неуверенно спрашивает Дегтярев.
Собрание молчит. Только на скамейках шевеление, шепоток...
Все чего-то ждут. Что-то назрело новое. Что-то должно прорваться. Что же будет?
Под дверью уже скулит гармошка, просится внутрь. Никто ее не слышит.
Дегтярев хмурится. «Виноват — значит, отвечай, — думает он. — Нельзя без дисциплины». Эти мысли привычны для него. Они придают ему уверенность. И все-таки он чувствует, что остался один, что не будет ему поддержки от комсомольцев. Сидят против него в зале и смотрят и ждут. Смотрят совсем не так, как смотрели в лесу, когда Дегтярев брался за топор, как смотрели совсем недавно, когда ходили все вместе по деревне и собирали по избам семена кукурузы для молодежного звена. «Без дисциплины нельзя»... — твердит про себя Дегтярев.
Маше Тининой надо писать протокол. Ничего она не пишет. Она хочет сказать. Сейчас она скажет. Сейчас... Встала, говорит...
— У нас на свинарнике, и то подход есть. К свиньям стараемся подходить по-человечески. А тут чего же выходит — бумажка важней? По бумажке человеку всю жизнь испортить? Так получается. Скрылев, может, сам пьяный был. У него и нос как свекла. Одно только слово у нас, что комсомольское собрание. Проголосовали — и на тырлу...
Прорвалось...
Собрание зашумело.
— Разобрать надо!
— Обсудить!
— Исключить просто...
— За что?
— Лучше меня исключайте, — тоненько закричал Дунькин. — От Леньки больше пользы. Если бы не он, так я бы давно в Юше утоп...
В клуб вошел председатель колхоза. Никто его сначала не заметил. Он прошел к сцене, но на сцену не полез, а повернулся к комсомольцам. И все его вдруг увидели и смолкли и почувствовали, что сейчас он скажет что-то хорошее. Такое у него было лицо.
— У вас тут дела серьезные, — сказал председатель, — я объявление прочитал. Мешать не буду. Только скажу пару слов. Разрешите? Вот сегодня вы здесь все собрались. Комсомол. Я вам хочу сказать спасибо от всего колхоза. И тебе тоже, Петр Егорыч. — Председатель протянул Дегтяреву руку. Тот подошел к краю сцены, нагнулся и потряс ее. — С лесом вы нас просто выручили. Молодцы. Огромное дело сделали. Леня-то Зырянов здесь? Ага, вон он сидит. Он ведь у нас первый лоцман. И лесоруб — первый класс. И трелевщик. На все руки парень. Правда, есть у него свои грешки. Но за это вы его сами пропесочьте со всей строгостью. Но строгость строгостью, а хорошего в людях не замечать — это значит очень много потерять, так ведь?
— Так, — сказали комсомольцы.
Председатель рассказал, как будет нынче проходить сев, чего колхоз ждет от комсомольцев. Потом извинился, сказал, что срочно едет в МТС, и ушел.
На лице у Дегтярева осталась улыбка. От нее несбритые редкие волосинки радостно ощетинились на бородке во все стороны. Дегтярев был очень рад, что так обернулось дело.
— Какие будут выступления? — весело спросил он.
...Гармошка просунулась в дверь, мяукнула. Все обернулись к ней и весело ополчились на нее:
— Брысь! Закройсь! Куда? Удались, тырла! Не видишь — здесь комсомольское собрание...
Но дверь все-таки открылась, и в ней показался инструктор райкома комсомола.
— Еле добрался, — сказал он с порога. — Грамоты привез. Лесорубов награждать будем…
Дамба
Дамбу насыпали поперек Бии еще зимой, в январе. Тогда я не знал, для чего это, а теперь можно было ходить через Бию по мягкой оранжевой подстилке, смотреть, как вода все больше и больше берет верх надо льдом. Мне каждый день приходилось пересекать Бию: я работал собкором краевой газеты по городу Бийску и жил в Заречье.
Бийск — большой город, но когда я останавливался посреди реки и смотрел на него, все его дома и бийская гора казались малыми кочками в сравнении с уходящими в непостижимую высь и ширь массами голубого воздуха. И даже большая телевизионная мачта, поставленная на горе, была все равно что крохотная заноза, воткнувшаяся в край неба.
Повсюду вольготно расположились небеса. Они обрушивались на меня всем своим откровенно счастливым подвижным светом. Посреди реки мне нечем было укрыться от этого света, он проникал в меня, я наливался им до краев. Нельзя его было носить в себе. Я ходил по бийским улицам, по заводам и учреждениям, выполнял свои дела и каждую минуту готов был влюбиться. Я был совершенно к этому готов.