Страница 13 из 33
Копна соломы, казавшаяся днем светлой, совсем потемнела. Черными стали румяные Сашины щеки, только морщинки на лбу остались белыми, словно наведенные мелом.
Потемнев, копна стала едва заметной. Словно отодвинулась дальше. Начиналась ночь. Саша остановил трактор как раз против копны, приглушил мотор, крикнул Кате:
— Ну как?
— Холодно, Саша, может, домой поедем? Хай так будет. Трошки только и не допахалы. — Катя говорила мягко, мешая русские слова с украинскими.
Саша сказал просительно и как-то виновато:
— Давай уж... Немного тут до копны осталось. Озябла очень, так иди в кабину погрейся.
И опять полз трактор, и щурились густые звезды на небе, и девушка Катя, которая утром была беленькая, как гриб сыроежка, выросший на сухом месте в бору, стала теперь похожа на малую темную кочку, едва возвышающуюся над плугом.
Когда светящиеся часики на руке Саши показали половину третьего, правая гусеница трактора вдруг прошла по чему-то хрусткому. Саша сначала и не заметил этого. Он уже шестнадцать часов нажимал на педали, переставлял рычаги, смотрел прямо перед собой на покорно бегущую под трактор белесую землю. Все эти действия совершали его ноги, руки, его глаза. А в мозгу теперь непрерывно отдавались ничего не значащие слова: «Ну вот. Ну еще. Ну еще. Ну вот». Он твердил и твердил про себя эту фразу, и она ему помогала.
Трактор переехал копну и пошел дальше, и долго еще шел, неся перед собой большое, с неясными краями облако света. Наконец он стал. Саша что-то вспомнил. Что-то важное для него осталось позади, в борозде. Он спрыгнул на землю и добежал до перепаханной копны и постоял над ней, поулыбался. Так стоят охотники над добытым зверем.
Потом они с Катей ехали в кабине, и трактор ЦТ-54, как конь, зачуявший близкое жилье, бежал норовисто и резво, весело всхрапывая мотором.
Приехав на стан и поставив трактор в линейку с другими машинами, Саша сразу же пошел к себе в вагончик. Там, в красном деревянном чемодане должны еще сохраниться кусочки сала, буханка хлеба и, кажется, есть одна луковица. Скорей бы добраться до всего этого...
На столике в Сашином купе стояла алюминиевая кастрюлька. На кастрюльке — миска, прикрытая крышкой. Тут же — ложка, хлеб и кружка. Саша заглянул в кастрюльку и сразу понял, что там борщ, что этот борщ горячий, а как он очутился здесь, на его столике, этого Саша не понял. Просто он съел борщ, потом вкусную картофельную запеканку с луком, выпил большую кружку компота и посмотрел на часы. Белая стрелка показывала четвертый час. Саша лег на свою нижнюю полку и улыбался до тех пор, пока не заснул.
В бригадной столовой, бывшей когда-то давно колхозным овином, темно. Только коптилка прядает своим пугливым огоньком, да волглые прутики, чаща, как их называют в здешних местах, калятся докрасна в большой плите. У плиты сидит на скамеечке девушка с черными глазами, с гладко причесанными волосами, выглядывающими из-под белой косынки, в белом фартучке. Верхний узкий мысочек фартука пришпилен булавкой к груди. Такую девушку где бы ни встретил — обязательно обрадуешься.
Уложив на стол левый локоть, картинно и лениво привалившись к столу, сидит парень и смотрит на коптилку. Огонек будто пугается его глаз, серых, мрачных, его длинных бровей, что ползут от переносья к вискам, его тонких усов, ниткой протянутых над презрительным ртом.
— Что я здесь? — говорит парень, кривя рот. — На прицепе кататься буду, пыль жевать, по червонцу в день заколачивать? Я пять лет в Москве шофером работал, генерала возил. Давай мне сейчас машину — останусь, побуду год. А так — нема дурных. Дожидаться мне тут нечего, погуляю немного и скажу вам всем: до побаченья. Разве что ты к себе на кухню помощником возьмешь: ночевать вместе, работать врозь. А, Сонечка? — Изменилось лицо у парня. Ушла с него хмурость, стало оно озорным и веселым.
Бригадная повариха Соня не то слушает парня, не то нет.
— Ой, — сказала она парню, — что это Саша так поздно в поле? Вот уже пятый раз ему борщ разогреваю. Хлопцы в десять часов снедали, а сейчас уже сколь... — У Сони тот же воронежский выговор, что и у прицепщицы Кати, та же смесь русских и украинских слов.
— Они там с Катюшей устроились... — Гриша подмигнул.
— Ой, а што им там делать на степу? — Глаза у Сони большие, спокойные.
— Показать? — Гриша вскакивает с готовностью из-за стола. Весь он какой-то ладно пригнанный, матово сияют хромовые сапожки, внушительно блестит на суконной гимнастерке гвардейский значок. — Давай покажу, Сонечка, ну давай... — он потянулся поцеловать ее.
Соня смотрит все так же спокойно.
— Не надо. Та не надо же. Та я уже знаю… Сходи лучше за той, как это называют, за чащей. Наруби! — И вывернулась потихоньку, отделалась от цепких Гришкиных рук.
Он прошелся по щелястому полу, выбил каблуками немыслимую дробь, выговорил победно: «Девки, ух! Я петух!» — и ушел, прихватив с собой топор.
А потом снова шли в бригадной столовой разные неторопливые разговоры. Раскалялись и меркли прутики в большой плите, томился в кастрюле борщ. И так и сяк подступал к поварихе Соне московский шофер, бравый сержант Гриша Мартынов. И плясал он, и балагурил, и всерьез говорил о своей жизни, в которой нет ничего невозможного. Соня улыбалась чуть-чуть, и ее ничем было не расшевелить. Не мог этого понять Гриша Мартынов, покоритель женских сердец, и обижался.
Наконец невмоготу ему стало скрывать свою обиду.
— Ну что ты, — сказал он, — корпишь тут для этого Сашки? Он и не голодный вовсе. Он сала с собой взял кусок. Знаешь, как у них там, на Кубани, сало едят? Возьмут привяжут кусочек на веревку и глотают. Заглотят — обратно вытащат. И вкусно, и сало целое остается.
— Ой, да ну тебя, придумаешь тоже... Ой, чуешь, трактор!.. — Соня быстро подхватила кастрюльку, миску, кружку с компотом и убежала.
Гриша посидел, покурил мрачно, пошевелил бровями, встал. Вошла в столовую Катя. Постояла в дверях, потерла глаза, разъеденные ядовитой степной пылью, сказала тихо:
— А мы с Сашей норму зробили. — Сказала и посмотрела на Гришу преданно, счастливо. — Гриш, а ты что здесь? — В голосе у Кати робость.
— Как чего? Тебя жду. А тебя и обнять нельзя, чумазую.
— Я сейчас, Гриша, переоденусь...
Опять остался Гриша один. Покурил, покачал головой, пробормотал вслух: «Вот бабы, глупый народ, одно слово — меньший брат».
Дождался Соню, сказал ей небрежно:
— Ну, ты тут давай шуруй. Скоро Сашке завтрак в кровать нести надо. Какао. А я к Катюшке пойду. Приглашала она...
— Ой нет, Гриша. Поздно уже. Дивчат побудишь. Им же завтра робить. Ведь только ты у нас как в санатории...
— А, наробите вы тут. Знаем, какая у баб работа.
Вышел из столовой, потерялся в ночи. Окурок прочертил быструю дугу, ткнулся в землю...
Утро над степью сизое, зябкое. Вода в озерке за столовой стала фиолетовой, радужной, словно полили ее керосином... Шум, теснота в бригадной столовой. И, конечно, здесь уже Гриша Мартынов, бравый, неунывающий парень, красавец сержант. Вон его голос разом перекрыл шум:
— На первое щи, на второе овощи, на третье кареты скорой помощи...
Всем по душе такой веселый парень. Вон он подмигнул дивчатам: «Девки, вы гарни?» — «Гарни», — с радостной готовностью отозвались дивчата...
Повариха Соня кормит вкусной стряпней трактористов и прицепщиков, все они хотят сказать ей приятное или улыбнуться как-нибудь так, чтобы она заметила.
Позавтракали хлопцы и дивчата, и никому из них не надо платить за этот завтрак, давно уже внесли они деньги в общий котел. А Грише Мартынову надо платить. Он тут просто так, посетитель. Вроде не очень нравится ему это. Он кривит презрительно рот, достает бумажник, роется в сотенных бумажках. Их не очень много, но видят их все. Протянул Соне измятую трешку. Та отсчитала ему тринадцать копеек сдачи.
— Не надо, — Гриша важно, словно в ресторане, махнул рукой.
Хлопцы смотрят, и будто бы им нравится Гришина удалая повадка.