Страница 9 из 41
– Я не понимаю.
Голос мягко засмеялся.
– Ты чувствуешь тошноту?– спросил он меня. – Ты чувствуешь, как тебя схватывают боль и судороги?
Я нахмурился. Я на самом деле чувствовал тошноту. В моем желудке было что-то такое, что переворачивалось и переворачивалось, что-то мерзкое и неперевариваемое. На мгновение я подумал, что это было что-то, съеденное мною на ленч; но затем меня скрутил желудочный спазм и я ощутил приближение ко мне ужасной болезни. И все это произошло мгновенно. Я помнил, как потом мои внутренности вспучились, рот широко открылся и из меня выплеснулся поток взбунтовавшейся жижи и обрызгал корпус танка. Рвота все продолжалась и продолжалась; когда желудок полностью опустошился, я осознал, что сжимаю руками свой живот и плачу.
Только затем я увидел, что вызвало эту рвоту. Из моего желудка, из самых моих уст, в потоке желчи вылились тысячи бледных, извивавшихся червей. Они корчились и копошились по всему люку, розоватые и полупрозрачные; в отчаянии я смог лишь кое-как спрыгнуть с этого ужасного, разбитого «Шермана» и, задыхаясь от боли и отвращения, напуганный до беспамятства, упал на замерзшую траву.
За моей спиной шептал голос:
– Ты знаешь, что можешь мне помочь. Ты говоришь, как добрый человек – и справедливый.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Отец Энтон аккуратно налил мне стакан «Малмси» и в вытянутой руке, словно это была медицинская проба, пронес его через свой кабинет. Я взял его нетвердой рукой и сказал:
– Спасибо, отец. Это очень любезно с вашей стороны.
Он помахал рукой, как будто хотел сказать: «ничего, ничего», затем усадил свое обмякшее, древнее тело в кресло напротив и открыл табакерку.
– Так значит, вы ходили слушать голоса, – произнес он, захватывая щепотку измельченного табака.
Я кивнул.
– Вы выглядите так, – простите за такие слова, – будто они вас напугали.
– Не они. Он.
Отец Энтон хрюкнул, чихнул и высморкался со звуком труб дня страшного суда.
– Демонов можно называть по разному. Один демон может быть и ими, и им, и чем угодно. Демон – хозяин зла.
Я протянул руку к маленькому журнальному столику из вишневого дерева и взял свой магнитофон.
– Что бы это ни было, отец, это здесь, на пленке, и это он. Один дьявольский он.
– Вы записали его? Вы полагаете, что слышали его в действительности?
Выражение лица старого священника – терпеливое и совсем не злое снисхождение – едва заметно изменилось: помрачнело. Он знал, что голоса были реальностью, потому что сам бывал возле танка и сам слышал их. Но то, что я – совершенно незнакомый человек, безо всяких религиозных знаний, – то, что я пришел и сказал ему, что тоже их слышал, ну, очевидно, покоробило его. Священники, я считаю, привыкли к демонам. Все-таки они работают на духовном фронте и готовы к тому, что их будут соблазнять и беспокоить дьявольские проявления. Но когда эти проявления настолько злобны и сильны, что заставляют чувствовать себя и в мире обычных людей, когда скверные флюиды ощущают и фермеры, и картограф, то, я полагаю, что большинство священников должны запаниковать.
– Я не заехал вчера вечером, потому что был слишком слаб, – сказал я отцу Энтону. – Я хотел, но не смог.
– Танк вызвал в вас слабость? Это так?
Я кивнул, и, при мысли о том, что вылилось из моего рта, горло мое снова напряглось.
– Что бы там ни было, внутри этого танка, это заставило меня извергать из себя червей и желчь. Мне потребовалось полдюжины виски и полная горсть парацетамола, чтобы прийти в себя.
Отец Энтон прикоснулся к священному кольцу на своем пальце.
– Вы были один? – тихо спросил он.
– Я ходил с Мадлен Пассарелль. Дочерью Жака Пассарелля.
– Да. Я знаю, что танк долгое время беспокоит эту семью, – печально произнес отец Энтон.
– К несчастью, Мадлен не слышала голоса непосредственно: из-за холода она осталась в машине. Но она слышала запись и сама видела, каким больным я был. Пассарелли разрешили мне остаться на ночь на ферме.
Отец Энтон показал на магнитофон.
– Вы собираетесь прокрутить это для меня?
– Если вы хотите послушать.
Старик посмотрел на меня с мягким, почти печальным выражением.
– Долгое время, monsieur, ко мне не приходили, как вы, за помощью и советом. В свое время я был заклинателем нечистой силы, что-то вроде специалиста по демонам и падшим ангелам. Я сделаю все, чтобы помочь вам. Если то, что вы слышали – настоящий демон, значит мы стоим перед лицом огромной опасности, потому что, очевидно, он сильный и злобный. И хитрый к тому же.
Он взглянул на пустой камин. На улице снова шел снег, но отец Энтон, по-видимому, считал, что более свято сидеть на ледяном холоде, чем развести огонь. Должен сказать, что лично я бы предпочел согреть свои ноги, а потом уж беспокоиться о духовности этого поступка.
– Одна вещь, – начал отец Энтон, – которую я, как экзорсист, узнал, заключается в том, что надо верно определить демона с которым имеешь дело. Некоторых демонов изгнать легко. Ты можешь сказать: «Во имя Отца, Сын и Святого Духа. Сгинь!» – и они снова исчезнут в аду. Но других не так-то просто. Адрамелек, например, упоминающийся в «Pseudomonarchia Daemonum», которая стоит вот тут у меня на полке. Или Велиар. Потом еще Вельзевул, приспешник Сатаны, которого всегда было трудно изгонять. Сам я с ним никогда не сталкивался, и это, наверно, мне же и лучше, что не сталкивался. Но у меня есть интересное свидетельство об одержимости им монахини урсулинского монастыря в Айх-ля-Прованс в семнадцатом веке, при которой потребовалось семь недель непримиримого экзорсизма, чтобы выбросить его обратно в преисподнею.
Отец Энтон, – сказал я насколько мог мягче. – Это все из средневековья. Я имею в виду, я пытаюсь сказать, что у нас здесь какое-то зло, но оно современное.
Отец Энтон печально улыбнулся.
– Зло, monsieur, не бывает современным. Оно может быть только вечным.
– Но что произойдет, если мы имеем здесь древнего демона?
– Ну, – сказал священник, – давайте сперва послушаем пленку. Потом, может быть, мы сумеем составить мнение, кому или чему принадлежит этот голос. Может быть, это сам Вельзевул, который пришел, чтобы поразвлечься.
Я перемотал кассету, нажал кнопку «пуск» и положил магнитофон на стол. Послышалось потрескивание; потом металлический звон, когда я положил магнитофон на башню; потом недолгая тишина, прерываемая лаем далекой собаки. Чтобы лучше слышать, отец Энтон наклонился вперед и согнул локатором руку возле самого уха.
– Вы понимаете, то, что вы слышали, – большая редкость, – сказал он мне. – Я видел раньше дагерротипы и фотографии подобных проявлений, но магнитофоные записи – никогда.
Шипела и шуршала пленка, а потом тот леденящий, шепчущий голос произнес:
– Ты знаешь, что можешь мне помочь.
Отец Энтон напрягся и уставился на меня с нескрываемым трепетом.
Голос говорил:
– Ты говоришь, как добрый человек. Добрый и справедливый. Ты можешь открыть эту тюрьму. Ты можешь позволить мне присоединиться к моим братьям. Ты говоришь, как добрый и справедливый человек.
Отец Энтон собрался что-то сказать, но я приложил палец к губам, предупреждая, что еще не все.
Голос продолжал:
– Ты знаешь, что можешь мне помочь. Ты и тот священник. Посмотри на него! Неужели этому священнику нечего скрывать? Неужели этот священник не прячет под своей святой рясой какой-нибудь тайной похоти?
Я с удивлением уставился на магнитофон.
– Он не говорил этого. Он же этого не говорил.
Отец Энтон побледнел.
– Что это значит? – спросил он дрожащим голосом. – Что он говорит?
– Отец, отец, – шептал магнитофон. – Конечно же ты помнишь теплое лето 1928 года. Так давно, отец, – но так ясно. День, когда ты овладел маленькой Матильдой, на реке, в своей лодке. Конечно же ты помнишь это.