Страница 76 из 115
Глава 10 Может мы обидели кого-то зря — сбросили пятнадцать мегатонн
Когда-то искал материалы по старинным песням, и в записях той эпохи встретил анекдот. Типа, вопрос на экзамене: «Как началась такая-то война». Убийственно честный ответ: «Взрывы! Бум! Бум! Везде огонь и дым! И танки, танки, танки…»
Всегда думал, что никакой это не анекдот. Да, как бы смешно, особенно если на экзамене. Но пипец верно. Ибо ты не соображаешь на ЛБС ничего, лишь заученно делаешь то, чему научили чуть более старшие товарищи, и слава богу, если тебя хоть чему-то успели научить. В противном случае иногда даже куда убегать непонятно: а где в этом аду свои, где чужие? Какое направление какое? Живого же врага иногда можно неделями не видеть. Ты куда-то палишь по координатам, куда тебе сказали, к тебе в ответ прилетает откуда-то, заученно прячешься… И всё. Бывает, вдалеке какая-то техника, ползает, летает, что-то делает; может вражеская, может своя — не сразу учишься определять. А так, чтобы увидеть врага не в дальнобойный прицел, а живыми глазами, прямо перед собой… На современной войне вообще маловероятно. А вот «дым, огонь и танки-танки…» Самый что ни на есть актуал.
Я был далеко, на ЦПУ всей армейской техникой дворцового комплекса, и мог видеть куда больше, чем простые бойцы на «нуле», как марсиане называют линию соприкосновения. Видеть направления ударов, кто куда кого повёл, куда направился. Но возможности быстро уменьшались, так как из-за взрывов ЭМИ-боеприпасов и работы РЭБ, как нашей, так и врага, камеры под куполами постепенно гасли. Оставались данные со шлемов бойцов, но в том и фишка, это десантники, а не спецура, у них другое оснащение, с опорой на иной функционал. И камер тех было не столько, сколько у наших во время вылетов в город. Ту же Сирену я понимал, как вытаскивать, а тут ничего не соображал, что там творится. Что-то стреляло и грохотало. Наша арта, колёсные «гробики», как их продолжали называть марсиане. Пару раз выдвигались отдельные батареи ракетной арты. Всего две пусковые установки заливали огнём огромную площадь — плавилась атмосферная броня зданий. Золото и металлы стекали на землю, углепластиковые волокна горели, оставляя чёрные костяки-остовы. Страшно было даже просто смотреть на такое. Но ужас для моей мирной не воевавшей натуры был в том, что там, в развалинах, среди чёрных догорающих остовов, находились люди. И после того, как ад спадал, а пламя становилось тише, они вставали, поднимали головы и шли вперёд, стреляя из скорострельных спаренных или счетверённых гауссовок. Мехи, тяжёлая пехота — оказывается у нашей техники и скафов куда больше запас прочности. Конечно, прямое попадание ракеты никто не выдержит, но уже в десятке метров от воронки после спада пламени поднимались чуть покорёженные, но «живые» бойцы, и шли в бой. И через полминуты, а то и меньше, прилетало уже по нам, по нашим позициям. Не успевшие убраться самоходные гаубицы становились остовами, костяками, пылающие в адском пламени — даже думать страшно, сколько там градусов. Потеряли уже три установки. И одну нашу машину РСЗО — не повезло, в момент открытия огня под этим куполом уже был вражеский вычислитель, успевший дать сигнал нашей, то бишь венерианской, то бишь мятежной установке залпового огня, и нашу красавицу накрыло через три секунды после того, как та расстреляла пакет.
Но буду честен, венерианская сверхнадёжная техника воевала с обеих сторон. И пусть у бойцов Красной планеты был свой камуфляж, но скафы у парней всё же венерианского производства, причём новейшие, только с заводов и складов накопления. Ибо мы давно готовимся к войне, и союзников, которые будут главной ударной силой во вторжении, переодеваем исключительно в лучшее. Для того, собственно, и задумано перевооружение, причём не более двух дивизий в месяц. Больше просто не «вывезет» наша промышленность — мы крутая космическая империя, но отнюдь не всемогущая. И когда войска мятежников жарили по нашим позициям, после огненного ада с позиций поднимались и открывали огонь до девяноста процентов затихарившихся за различными преградами бойцов. Выстрелы. Взрывы. В связи с отказом камер, перестал понимать общую картину каждого конкретного боя, осознавал только направления ударов, благо система в целом пока ещё справлялась с работой. Но в определённый момент понял, что лучше выйти в офф — собственной квалификации не хватает.
В оффе был не только я. Из приданных мне шестерых помощников только двое, включая «золотого», сидело в виртуальном коконе. «Красная», узрев, что я вышел в реальный мир, тут же подбежала:
— Сеньор Веласкес, кофе?
— Давай, — махнул ей.
Кофе был из расположенной недалеко машины, рядом, обернулась она быстро. Принимая из её руки дымящуюся миниатюрную чашку с эспрессо, уточнил:
— Веласкес?
— Ну да. Стажёр Веласкес же… — Девочка растерялась. — Или я что-то неверно поняла?
— Да нет, всё верно, — поспешил её успокоить. — Отдыхай пока. Прогуляюсь к военным. Где её величество?
— Величество? — непонимание.
— Ну, я же Веласкес. Почему б ей не быть величеством? И. о. же величества, разве нет?
Тонкая улыбка, дескать, сеньор умеет опасно шутить, на самой грани, я ценю такие шутки.
— Конечно, юный сеньор. Она отдыхает. Вон там, где ангелы.
Допив кофе, направился вначале в закуток, отдельную каморку, где на небольшой медицинской тахте (видно тут типа лазарета что-то, хотя из медоборудования только тахта и свесившиеся сверху кронштейны автодиагноста, без капсул жизнеобеспечения и иных реально мощных приблуд, продлевающих раненым жизни) поджав ноги (тахта короткая) дремала, как младенец, высочество-величество. «Только бы эта прелесть королева Лея выжила!» — подумал вдруг я. Ибо понял, что та весёлая и шебутная девочка, которую знал до начала переворота, да даже до приступа, скрутившего её мать, бесследно исчезнет. Утонет под грузом проблем. Превратится в… Не знаю кого, но также мило общаться с нею, как раньше, уже не получится. Между королевами и принцессами на первый взгляд мало разницы, но на самом деле там пропасть. Подошёл, нежно чмокнул в щёчку. Девочки, в смысле ангелы, не препятствовали. Бергер порывалась что-то сказать, но не решилась.
Далее я вернулся к своим. Спросил у скучающей с фаталистическим видом Маркизы:
— Как тут?