Простые люди

Глава 1

Иногда в череде обычных дней случаются события, предсказывающие будущее. Надо только попробовать их разгадать. Или хотя бы запомнить, чтобы когда-нибудь, может быть… Сами посудите, что тут такого!

— Ну и поступай в свой универ, — ворчал я. — В чем проблема? Оценки в аттестате хорошие, ты парень не тупой, да и папа замолвит словечко.

— Что-то не хочется по блату, а мне в престижный ВУЗ по-честному поступить не позволят.

— От старших товарищей.

Вот этого я больше всего и не желал. И вообще не хотел связывать новую взрослую жизнь с Димой. Дело в том, что я, как говорится, из простой семьи — мама воспитательница в детском саду, отец — токарь на заводе. Ну да, токарь высшего разряда, ну да, бригадир и все такое, но все-таки работяга, а не начальник какой-то. А у Димы мать — заведующая секцией в универмаге, отец — чиновник высшего разряда — «номенклатура», который уже отметился и в торговле, и в милиции, и даже в администрации субъекта федерации. Да и в гости Дима позвал меня только раз, но видно, родителям я не понравился, и теперь он приходит ко мне тайком и вызывает на прогулки тет-а-тет.

Подозвала как-то после уроков меня завуч школы и шепнула на ушко:

Почему-то просьба меня не удивила. Все и так знали, что завуч, как и учителя по самым главным предметам, одеваются в секции универмага, которой заведовала мама Димы. А директор школы как на работу ходил на прием в высокий кабинет к отцу Димы. Я вздохнул и согласился. С тех пор Дима стал моей тенью — куда я, туда и он. Те самые «недоумки», которых так недолюбливал Дима, были на самом деле моими лучшими друзьями. Они давали дельные советы, защищали от хулиганов, да и поговорить с ними всегда было о чем — ведь мы были «одной крови», птицами одной стаи, кардинально отличной от людей из круга родителей Дмитрия. Короче, пропасть между нами росла, и я стал мечтать о товарище, близком по происхождению, так сказать, душевном друге.

С самого детского сада я дружил с девочкой по имени Роза, из соседнего дома, что через дорогу. Мы с ней ходили в кино, гуляли по парку, ели мороженое и мечтали — я о будущей работе, она — о счастливой семье. Взрослея, Роза расцвела, как тот цветок, в честь которого названа. Годам к четырнадцати она стала просто красавицей, от нее исходила такая сила девичьей красоты, что я перед ней увядал и готов был провалиться сквозь асфальт куда-нибудь поглубже. Разумеется, она стала отдаляться, затевала романы, посещала чужие компании, словом, девушка из подруги превратилась в невесту на выданье. Теперь встречались мы случайно, каждый раз смущаясь, она видимо, стыдилась меня перед своими взрослыми друзьями, а я — потому что выглядел юнцом безусым, не смея надеяться ни на что. Еще и еще раз мне доводилось уверяться в печальном наблюдении: увы, наши пути разошлись.

Тайна пророчества так и оставалась тайной, только надежда разгадать ее не уходила.

К отцу иногда приезжала в гости мать — моя бабушка. Она никогда не задерживалась надолго. В городе ей было неуютно, повсюду мерещился шум, непонятная суета. Жила она в селе, в собственном доме с приемной дочкой, которая недавно вышла замуж и «одарила» внучкой. Эту параллельную семью бабушка держала от нас подальше, считая своего сына — моего отца — непутевым, но ко мне — внуку — относилась снисходительно, щедро делилась со мной своей иррациональной, непонятной, но столь приятной привязанностью. Мне нравилось гулять с бабушкой по тихим улочкам нашего района. Я специально для нее выбирал для прогулок спокойные безлюдные улицы, подальше от проспекта. Бабушка носила в душе целую вселенную, богатую и неизведанную. Она рассказывала историю нашего рода, той страны, в которой они жили сотни лет без каких-нибудь трагических перемен.

— Это что же, вас не коснулись ни революция, ни коллективизация, ни война? — спрашивал я, удивленный.

— Это что же, один батюшка, — встревал я с уточнением, — всего один, и сотни лет вас ограждал от неприятностей?

— Какую заповедь, бабушка? — спрашивал я в нетерпении, чувствуя приближение к тайне.

— Дежавю? Это когда повторяется ситуация в разное время с разными людьми, а человеку кажется, что все это было с ним. Дежавю.

— Прости, бабушка, — со стыдом произнес я. — Наверное, я у тебя самый тупой внук. Ведь говорила ты мне. Точно говорила. И каждый раз я чувствовал, что ты мне открываешь великую тайну нашего рода. И каждый раз забывал.

— Знаешь, бабуль, мне пришлось завести себе записную книжку, специально для умных мыслей. Я и раньше записывал твои слова. Так и сейчас запишу твою тайну, чтобы на всю жизнь запомнить. А потом, когда поумнею, я твои слова расшифрую.

— Хорошо, пусть будет познание тайны — так даже интересней. Давай, бабушка, говори!

— Это всё? — недоуменно прошептал я. — Только и всего!

— Что же, сидеть сложа руки и радоваться?

— Ну вот, сколько ты всего наговорила, — заныл я. — Только что было понятно, а как стала объяснять, так и запутала совсем.

— О чем? — тупо отозвался я.

— А мне-то что написать в своей записной книжке? Не повторять же то, что ты мне наговорила. Да и не получится у меня повторить.

— Понимаю, бабушка! — воскликнул я.— Спасибо тебе! А ты у меня мудрая бабуля!

— Для меня?

— Бабушка, да я тебя на руках понесу!

— Да ну их! — стыдливо отвернулся я. — Ты видела какие тут невесты! Одни гордячки.



В тот воскресный день с утра яркое солнце разогнало облака, излив на город потоки света. Без труда я выстоял службу до «Отче наш» и вышел из храма перед выносом Чаши, как недостойный. Присел на любимую скамейку, с которой открывался отличный обзор. Возня малышей, как всегда, привлекла мое внимание и подняла настроение.

Но вот мамаши, одна за другой, стали уводить детей в храм на причастие. Конспираторы, вернулись к сбору милостыни для продолжения банкета. Церковный двор опустел, я вытянул ноги, подставил солнцу лицо и затих.

— Прости, я тебя, кажется, смутил. Мне понравилось, как ты кайфуешь под солнышком, и тоже захотелось попробовать.

— Ага, будто на море, на пляже в знойный полдень, где-нибудь в сентябре, в бархатный сезон. Представил, что вокруг отдыхающие. Сейчас еще немного позагораю, а потом встану, оденусь и пойду в шашлычную люля-кебаб с харчо есть, обжигаясь перцем и жаром углей. А на обратном пути куплю два персика покрупней и вернусь на пляж. Один сам съем, другой — тебе… если захочешь.

— Тогда лови пока это! — Протянул мне свою тонкую кисть с длинными худыми пальцами. — Меня Борисом зовут.

— Прости, меня старшие товарищи учили крепкому рукопожатию.

— Если хочешь, вместе походим на спортивную площадку. У нас во дворе бесплатные тренажеры. Там редко кто бывает. Еще стадион в школе отремонтировали, олимпийский тартан положили — он вообще круглосуточный.

В тот миг я понял, что встретил друга. Как те две капли воды, мы вместе двигались по стеклу жизни, держась за руки, связанные невидимой нитью. А вот и моя бабушка!

— Очень приятно, — слегка поклонилась бабушка. Мне показалось, что она знает Бориса, и знакомство наше для нее вовсе не удивительно. — Вы чем-то похожи. А ты сегодня, внучок, молодец, хорошо постоял. Ну, вы можете идти. А я потихоньку сама дойду. После причастия я как на крыльях полечу. Идите, молодые люди, идите.

— Из церкви всегда идти легче, чем туда, — заговорил я, чтобы не молчать в дороге. — Я пытался объяснить это по-научному. — Церкви строят на горке, на самом высоком месте, поэтому идти в горку труднее, чем с горки. — Но тут в момент развития теории, мой взгляд упал на витрины магазина, что в десяти метрах от церковного забора, через дорогу. Вспомнил, как легко я в тот магазин бегал — и осёкся. Значит, мистика. Как говаривала бабушка: враг мешает, препятствия чинит, свинцовые вериги на ноги вешает.

— Что-то у отца своего мудрости я не наблюдал, — возразил я. — Значит, не из поколения в поколение.

— Да, не ходит, — согласился я. — Отец с бригадой по воскресеньям встречается, они там на сходках водку пьют и песни революционные распевают. — Да и нельзя ему, он передовик производства, член партии. Если его тут увидят, могут и регалий лишить.

— Так-то оно так, но у них на образцовом заводе партия пока всем рулит. Думаю, не долго им рулить осталось, но пока, как ни странно, компартия мимикрирует, изворачивается, но живет и побеждает, во всяком случае на том заводе.

— Знаю, — нехотя признался я. — В нее влюблен мой школьный товарищ Дима.

— Она его держит на дистанции. Меня тоже. Гордячка.

— Да она меня в упор не видит. Да и как звать не помню.

На ум пришли слова бабушки о том, что в каждом человеке нужно видеть хорошее. И я попробовал. Девушка неминуемо приближалась. Белые одежды на ней весьма эффектно развевались, походка была такая… балетная, изящная. Голову держала высоко, но улыбалась нам вполне по-дружески, видимо узнала. А кому еще тут улыбаться? …И я смирился. Наконец, мы поравнялись, остановились, я изобразил улыбку и выпалил:

— Приве-е-ет! — пропела девушка. — Ну если твой закон такой суровый, — улыбнулась она, — то делать нечего. Зовут меня Дина.

— Здравствуй…те, — наконец подал голос Борис. Кажется, обомлел парень. Надо выручать.

— К сожалению, в вашу школу я перевелся недавно, — смущенно признался Борис. — Раньше в спецшколу ходил. Меня туда папа определил, чтобы я по его стопам, так сказать…

— Странно, — произнес Борис, — в политехе девочек почти нет. Тебя что, родители заставляют?

— Потому, Дина, — он смущенно почесал высокий лоб, — потому, что я поступать в политех не собираюсь. Достаточно одного инженера в семье. Я его почти не вижу — он всегда на работе. Преподает, пишет, рассчитывает, испытывает, ездит на полигон, в командировки — горит человек на работе. Скоро совсем сгорит. Не удивлюсь, если откроется, что он уже смертельно болен. Во всяком случае, он почти всех коллег уже похоронил. Знаешь, умирать ради каких-то железок — увольте! Я жить хочу.

— Не думаю я об этом, — задумчиво произнес я. — Наверное, я фаталист. Куда судьба занесет, там и буду жить да радоваться. «А как жить, да не радоваться!»

— Да? Красиво, конечно, только вовсе не практично. — Опустила она прекрасные зеленые глаза с поволокой. — А ведь так всё хорошо начиналось… Ну ладно, мне пора. — И ушла Дина, своей танцующей балетной походкой, вся в белых развевающихся одеждах. Девушка потеряла к нам интерес, практический.

— Ничего, ничего, — проскрипел Борис, — мы еще встретимся… на тропе войны. Мы эту красавицу им не отдадим.

— Да куда же без нее? …В наше таинственное время перемен! Тут не знаешь, что с тобой через час-другой будет. Значит, Юра, станем прислушиваться к пульсации вселенной, к вибрациям ноосферы?

— Воистину, по нему!

2

В растерянности мы с Борисом стояли, не зная, можно ли этой незнакомой женщине доверить столь ответственное событие, как кормление нас мороженым. Это ведь не какая-нибудь картошка или помидор, обычные и негодные для чистого детского наслаждения, которое все порядочные люди считают волшебством. Наконец, дама в окошке не вытерпела нашего затянувшегося подозрительного молчания, с грохотом хлопнула створкой раздаточного окна. Тихо там, за стеклом, нас обругала, чем подтвердила самые тревожные опасения. Бабушка никогда не покупала продукты питания у неопрятных и грубых торговцев, и мне не велела.

— Могу я вам, господа, чем-нибудь помочь?

— Нам, пожалуйста, два рожка ванильного.

— Какой положительный молодой человек, — констатировал Борис, разрывая бумажную упаковку. Не так ли?

— Нас, бескомпромиссных исследователей реальной жизни, не должны вводить в заблуждение внешние эффекты. Под их мишурой вполне может скрываться нечто порочное и опасное. Ведь у людей публичных вежливость с белозубой улыбкой является элементом обмана. Кто знает, может, этот юноша сейчас смотрит на нас из-за своего бруствера и думает про себя: какие тупые пацаны, я им только что впарил просроченный товар, а они едят и радуются, не зная, что их через полчаса ожидает диарея.

— Вполне может быть, — легко согласился я с мнением оппонента. — Но это не снимает с нас ответственности за максимальную объективность суждений. Трезвомыслие, мой свежий друг! И никаких пленительных восторгов.

— С миром принимаю.



— Зинванна, вы обратно кошку завели? — Чика ткнула пальцем в куриные ноги, торчащие из прозрачного пакета на руках пожилой учительницы. — Помнится, ваша Муся год уж как сдохла. Эй, Зинванна, что с вами?

— Именно так, наверное, и выглядит воплощенная мечта!..— прошептала старушка, прижимая к груди пакет с куриными останками. Купила она их не кошке, а себе, чтобы сварить бульон на следующую неделю, чтобы как раз дотянуть до пенсии. — А какая машина! Никогда такой красивой не видела.

— Не может быть! — воскликнула Зина Ивановна. — Разве может столько стоить автомобиль? Это же дороже чем наш дом.

— А я всегда тебе, Чикалина, говорила: будешь хорошо учиться, найдешь достойную работу.

— Ты молодец, Чикалина, — произнесла зачарованная пожилая женщина, одетая в костюм булыжного цвета, заштопанный на локтях, который носила, еще работая в школе. Она неотрывно смотрела на роскошную темнокожую блондинку, словно по воздуху плывшую им навстречу. — Как она великолепна! И ведь даже отсутствие ноги на походку не повлияло. Нет, правда, она красавица!

— Это двоечник Вова Лялин? — прошипела сдавленно учительница. — Да как же это возможно!

— Хэллоу, девчонки! — напевно произнесло «оно», отвесив смачный воздушный поцелуй паре соседок и заодно «папику», что сидел за рулем, ревниво наблюдая за радужной дивой. — А вы всё также прекрасно выглядите! Просто фэйшин! Зэ Бэст!

— Если честно, так и есть. Я типо прикалываюсь. А я тебе, Чикушка, всегда говорила, — жеманно жестикулируя руками, пропело… пропела Ванда, — бренд в нашем гламурном лайфстайле — это всё! Это сейчас «крэм-дэ-ля-крэм»! — Потом повернулась к старой учительнице: — А я вам очень благодарна, Зина Ивановна, за вашу науку!

— Да-а-а у-у-ж, не скрою, пришлось побегать за птицей удачи. Но вы тоже меня кое-чему научили, Зинаида Ивановна! — Ванда провела пальцем в золотых перстнях по старенькому костюму учительницы, тщательно вытерла палец носовым платком в кружевах. — Глядя на вас, слушая ваши поучения, я сказала себе: никогда такой не буду! Пусть лучше умру от СПИДа, буду валяться в ногах миллионеров, но выйду в люди. Как вы нас учили, что-то такое у Горького: «Лучше три года пить живую кровь, чем триста лет жрать мертвечину». Понимаете!

— Ах, мерси, мерси, мон шэр! — Ванда из многочисленных складок одежды извлекла перламутровую сумочку на цепочке, щелкнула замочком, двумя пальцами извлекла глаженную утюгом купюру, потом вторую и протянула учительнице. — Возьмите, Зинванна, купите себе, наконец, целую курицу, а то ходить по улице вот с этим… — Палец в золотых перстнях показал на торчащие куриные ноги с длинными когтями. — Это не комильфо! Просто какое-то Джо Дассеновское о, шайзе-лизе, в натури-е-э!

— Пока-а-а-а! — одноногий темнокожий трансвестит в бренде помахал ручкой и поплыл в сторону второго подъезда хрущевки, где доживала свой век старушка-мать.

— Ага, щас! — отрезала пожилая учительница, резво сунув доллары за пазуху. Отбросила куриные ноги с когтями на траву, где на подарок судьбы набросились три кошки, сидевшие в засаде. — Да ты совсем простая! Зря что ли я перед этим тупым второгодником расстилалась! А ты, Чикалина, иди! Уроки учи, двоечница!

Уничтожив мороженое, Борис выбросил в урну мятую бумажку, пропитанную сладким молоком, вытер пальцы платком и произнес в пространство:

— «Кипит наш разум возмущенный», только в «смертный бой идти» по-моему рановато. Пусть гнойник созреет до нормативной готовности, а там уж как требует врачебная этика «резать, не дожидаясь перитонита»,

— Положительно, — кивнул я, баскетбольным броском отправив свою молочную бумажку в закопченное нутро мусорного постамента. — Если, конечно, народной, да еще мудрости.

— Что будем с Американскими штатами делать? — сурово прохрипел Жора Тверской, сжав крепкие кулаки, не знавшие иного труда, кроме нежного общения со старинными сейфами. — Совсем уже обнаглели империалистические буржуины!

— Так говорить идеологически ошибочно и политически безграмотно! — срезал предыдущего оратора бывший секретарь парткома завода имени Ильича — Василич, осуждающе глядя на внеочередные манипуляции худосочного соседа. — Нельзя нам ждать милостей от политики, взять их у ней — наша задача.

— Отут надо прибегнуть к народному голосованию! — раздался хрип Жоры, которого до сих пор после двадцатилетней завязки зовут через милицию открывать сейфы, ключи от которых потеряли нерадивые чиновники, поэтому ощущал себя человеком государственной важности. — Кто за то, чтобы долбануть по Америке бомбой? Прошу поднять мозолистые руки.

Дворовые политики от стыда опустили головы чуть не до самой доминошной рыбы. Первым очнулся и выпрямился Увытя Седой, он солидно оттянул и без того бордовый нос, указал грязным пальцем с черным ногтем в нашу сторону и внес предложение:

— Нет и нет! — возразил АндрейВаныч, сняв с лысой головы кепку, свернул головной убор в трубочку и выпростал по-Ленински руку в сторону гастронома. — Соврёменной мОлодежи доверия нету! Они все в буржуазном ревизионизме, как Шарик в парше. — Он сверкнул розовой лысиной в сторону собачей будки, откуда улыбался солнышку, детям и доминошникам патлатый щенок неопознанной породы. — Это ты, Увытя, воспрянешь и возьмешь штурмом торговую точку. И попробуй только не обернуться за десять минут! — Он грохнул кулаком по столу, подняв рыбу в воздух. — Ты у меня на бюррро рррайкома пойдешь! Ты у меня партбилет на стол положишь!..

Мамаши с колясками подвинулись, освободив сидячие места для гостей мужского пола, и сходу принялись кокетничать, громко обсуждая магазины, моду сезона, цены на стоянках автомобилей, марки косметики, памперсов и перспективы поездки заграницу. Но мы с Борисом держались, предчувствуя наступление чего-то светлого.

Три девочки из пяти, населявших песочницу, хором заплакали, да так пронзительно, что Борису пришлось прикрыть пальцами чуткие уши, чтобы не оглохнуть. Плачущую тройку малышей растащили по домам нервные мамы. Те же, которые обладали более крепкой нервной системой, остались гулять. И наступила сравнительная тишина, в прозрачную ткань которой гармонично вплетались лепет младенцев, птичье пение и песня о весне и любви, льющаяся из открытого окна. Мы с другом решили, по случаю, насладиться идиллией, расслабленно откинулись на дощатую спинку лавочки, вытянули ноги, подставив солнышку лица.

Наконец, на смену малышне, пришли детки постарше и принялись бегать по пластмассовым лестницам и желобам горки. Раньше тут стоял мощный агрегат из карусели и качелей, сваренный из металлических труб. Со временем яркая краска с конструкций сползла, смазка трущихся узлов пропала. В результате, детская площадка представляла собой страшного ржавого монстра, который гудел, скрипел, раскидывал детей во все стороны, ломал руки-ноги, и все меньше оставалось желающих воспользоваться этим развлечением. Наконец, угрожающую конструкцию разрезали ацетиленом, с грохотом забросили в грузовик и увезли прочь. Всего-то через полтора года загорелые рабочие из южных стран поставили новую детскую площадку из ярко-желтой пластмассы. Теперь грохочущие звуки создавал этот новомодный шедевр, являвший собой символ трогательной заботы администрации о подрастающем поколении. Итак, учащиеся средних классов, нехотя бредущие из школы домой, видимо засидевшись, решили размяться и совершили пиратский набег на нечто беззащитное, неохраняемое, детское. Кто знает, может быть, не специально, только грохот от их милых детских забав оглушил двор. Мы с Борисом встали с насиженных мест и отправились прочь. За нашими спинами слышались звуки, похожие на артиллерийскую канонаду, вперемежку с басовитой руганью доминошников и лаем невесть откуда набежавших собак.

3

Бабушка, моя мудрая добрая бабушка, возвращалась в «родные пенаты». Много раз я провожал старушку до автостанции и сажал в автобус, но в этот раз у меня внутри всё сжалось, сердце бухало, как сумасшедшее. Я вцепился в сухонький локоток и не хотел отпускать.

— Бабушка, а что если и на самом деле «в последний путь»? — громким шепотом произнес я нечто страшное.

— А как же я, бабушка? — чуть не рыдал я, как избалованная девчонка. — Как мы? Как?

— Ладно, — кивнул я пустой звенящей головой. — Только ты постарайся не умирать, а?

Дома отец завтракал один, он посмотрел на мою кислую физиономию и, ухмыльнулся:

— Лучше бы уж лягушку, — засопел я. — Знаешь, пап, кажется, бабушку мы больше не увидим.

— Не знаю, только не увидим и всё…

— Иду, иду, — проворчал я, подхватил сумку и пошел.

У подъезда меня ожидал Борис. Он стоял у куста рябины, подставив лицо солнцу, и улыбался. Наверное, думал о чем-то хорошем, может о Дине, а может о чем-то еще более приятном.

— Ну и что? Подумаешь, опоздаем на десять минут. Тут такое, такое!..

— Да вот бабушку проводил домой, — пробурчал я, — а на душе, как набат колокольный: ты ее больше не увидишь, это всё.

— Это если встретимся, а то ведь для меня это очень сомнительно. Какая она — и какой я!

— Да? — глянул я на Бориса, он меня пытался успокоить, приободрить, и это было приятно. — Спасибо…

— Молодые люди, прошу, остановитесь на минутку. Совсем задохнулся, догоняя.

— Простите еще раз, молодые люди. Я о вас всё что мог, узнал. Вы мне подходите! Еще раз простите, работа у меня такая. Я рекрутер или если хотите, — покупатель талантов.

— Простите, да! — нимало не смутился господин в бородке. — Вот, возьмите и на досуге внимательно почитайте — это именно для вас! — Он протянул каждому по цветной брошюрке. — И настоятельно рекомендую после окончания школы идти к нам. Повторяю — прежде чем вас догнать, я учинил целое расследование. Вы именно те, кто нам нужен! С Богом! — И удалился.

— Думаю, что это не типичная рассеянность «не от мира сего», — пробубнил я, — а продолжение всё той же цепочки мистических событий.

«Всемирная Академия Общественных Наук основана тремя академиками из трех ведущих стран мира, на собственные средства. Мы готовим широкий спектр специалистов в области управления, политанализа, дипломатии, журналистики, образования 21-го века и проч. На время обучения выплачивается стипендия в сумме от пятисот условных единиц и более, в зависимости от результатов тестирования. После трех лет интенсивного обучения по новейшей методике — последует трехлетняя практика интерном на избранном самими учащимися поле деятельности, с оплатой согласно штатному расписанию, но не менее десяти тысяч условных в месяц. Разумеется, все время обучения сопровождается юридической поддержкой. Мы не волшебники, мы просто помогаем таланту вырасти и реализоваться, именно потому, что сами в юности могли об этом только мечтать».

Ни слова не сказав, мы лишь переглянулись, сунули брошюрки в сумки и быстрым шагом двинулись в сторону школы, откуда раздавался угрожающе дребезжащий «третий звонок».



I don't know where I'm going

I'm taking my time but I don't know where

See you, me and Julio down by the schoolyard



Ай донт ноу вэар айм гоуинь

Гуд бай, ту Роооуузи, зэ Куин оф Корона

выгляни, видишь — я и Хулио внизу на школьном дворе)

Мы самозабвенно пели с прищуренными от яркого солнца глазами, углубившись в текст, в перевод текста на русский язык, в те веселые ощущения, которые передавала нам эта странная, но такая близкая по духу песня.

— Значит вот так: «прощай, королева красоты Роза», — говорила она, обращаясь ко мне, но глядя в лицо Борису. — «Я тебя променял на школьного друга Хулио»? Или как там его?

— Да знаю — Роза, — иронично улыбаясь, произнес мой друг. — Мы встречались в спецшколе на вечере танцев.

Борис неожиданно снова затянул припев «Школьного двора», я подключился, и мы, пританцовывая, посвистывая, двинулись к величественному железобетонному порталу школы:

See you, me and Julio down by the schoolyard

— Да ты не расстраивайся, Юр, — уже в коридоре сказал Боря. — Она не та, кто тебя заслуживает. Знаешь, как у нас в спецшколе ее называли? Только не тресни меня сгоряча! Переходящим красным знаменем. Ее там все кому не лень перепробовали.

— Нет, что ты! Я брезгливый, мне такие ни к чему. А ты все-таки расстроился…

— Думаю, тут ключевое слово — «был». Ну, что поделать, Юр! Не той дорожкой пошла девочка. Не той. — Потом улыбнулся, положил руку мне на плечо и бодро произнес: — А видишь, как песенка пришлась кстати! Ты вообще-то заметил, как все у нас с тобой здорово получается? Это твоя бабушка там в церкви за нас помолилась — и вот… Наше знакомство, одна красавица, другая, потом этот старичок академический — это всё неспроста.

— Это ничего, это пройдет. У нас с тобой впереди великие дела, великие свершения, коллега! Так вперед!..

— Ну да, пока на контрольную… — почему-то взгрустнул Боря. — Кстати, вон твой Дима уже нервничает, головой крутит, не у кого списывать. Пожалеешь его?

— Все-таки, скучновато всё это. Тесно как-то.

— А бабушка?, а ты?, а наш старичок-академик? — разве не вы это устроили?

После уроков я плелся за Розой в комплекте с её свежим бойфрендом, тупо вожделея одну и испепеляя взором другого. В такие минуты я себя ненавидел. Но оторвать взгляда от возлюбленной не мог. Она так прекрасна!.. А походка, а эта длинная шея в светлых прядях, а длинные стройные ноги, а осиная талия, стянутая ремешком из змеиной кожи! Наконец, моё гормональное безумие прервал Борис, догнавший меня как раз в тот миг, когда парочка скрылась за углом дома, а я было собрался идти туда же.

— Ага, посмотрю, как ты очнешься от созерцания Дины, — проворчал я, опустив глаза.

— Вноси, зануда, — съязвил я, почувствовав облегчение. Все-таки хороший он парень.

— Да, записываю. И да — в блокнот. А причем тут наши дамы?

— Догадываюсь.

— Ладно, сиди тут, а я сбегаю домой и принесу записи.

— Знаешь, Юра, что я придумал, пока ты едва плелся домой и обратно? Вон там, за углом, есть офис, зашел как-то и увидел там огромный ксерокс. За небольшую мзду офисные трудяги работают на вынос. Пойдем, я сниму копию, будем изучать и обмениваться идеями в телефонном режиме. Ну и лично, при встрече, конечно. Но сначала нужно прочесть и вникнуть. Согласен?

— Уже?



Как предупреждала бабушка, каждое доброе дело просто обязано сопровождаться искушениями. Поэтому мы с Борисом, предупрежденные, а значит, подготовленные к разнообразным негативам, приняли их на удивление спокойно. Всё дело в том, что наши отцы одновременно решили вдруг заняться нашим воспитанием.

Сейчас Вега скромно выглядывала из-за пелены полупрозрачных облаков, но когда оказывалась на чистом фиолетовом небесном поле, снова вспыхивала ярко и призывно. Дима, как обычно довольно быстро охладел к телескопу, да и приглашать в гости перестал, но та увеличенная в десятки раз телескопическая Вега запомнилась. Вот и сейчас звала полюбоваться, подобно красавице: конечно, ты ничтожество, и ничего общего у нас с тобой быть не может, но восхищаться мною ты просто обязан.

— Так ведь красиво! — медленно произнес я, показывая рукой на закат солнца за окном.

И я послушно наливал.

Заглядывала на кухню мама, вернувшаяся с работы, но увидев мужское застолье в разгаре, наличие закуски на столе, уходила в жилые недра. А мы с отцом пили и пили, приканчивая вторую бутылку.



— Что такое сталь? А, сынок?

— …И почему она важна в оружейном строении? Все просто: сталь — это чугун с таким количеством углерода, который позволит его закаливание — но не слишком много, так как это делает будущий сплав хрупким. У стали нет пор, она состоит из кристаллов. Форма, размер и положение этих кристаллов определяют их механические параметры. Кристаллы стали имеют размер и формы, а также имеют свои названия: аустенит, мартенсит, цементит (карбид железа) и феррит. Это же звучит, как песня, как гимн! Понял?

— Ты подлей, а то бокалы пусты, а это неправильно. Не так уж часто мы с тобой сидим по-мужски. Работа, сынок, она у мужчин главное.

— Знаешь, сынок, ты маму не обвиняй! — Отец качал кулаком с отторгнутым указательным пальцем, пытаясь акцентировать важность темы. — Просто ей с ним лучше. Сам посуди: у меня работа, у тебя учеба, а у нее — дипломат с его загранкой. Как говорится, каждому — его. И все при деле. Вполне логично.

Там разворачивалась дивная картина. Над черной контурной линией домов на горизонте плыла, завихряясь, апельсиновая река в алых парусах облаков. Небесная синева сверху темнела, оттеняя тающий свет. Там и тут зажигались звезды. Вот и старая знакомая вспыхнула — Вега на вершине созвездия Лиры. Той самой, которой Орфей очаровывал земных и подземных современников. Как-то отцу на работе подарили телескоп. Стоило Борису в тихую лунную ночь взглянуть на звездное небо, как он загорелся идеей стать астрономом. Месяца три он изучал звездную россыпь. Часами разглядывал созвездие Лиры, глядя в телескоп, наверное, на всю жизнь запомнив яркое свечение огромной Веги, второй по яркости звезды в северном полушарии. Казалось, увеличить телескопом звезду еще втрое — и можно ослепнуть от ее мощного белоснежно-голубоватого света.

— Понимаешь, сын, еще недавно считали, что процесс пластической деформации заключается в одновременном сдвиге кристаллических плоскостей, одна относительно другой. Это представление не вяжется с большой величиной усилий, необходимых для преодоления атомных связей на плоскостях скольжения. Сейчас общепризнана теория, согласно которой сдвиг происходит не сразу, а последовательными этапами (эстафетно).

— Но и это не всё! Ты послушай, послушай! Вокруг дислокаций возникают поля напряжений и образуются площадки облегченного скольжения. Достаточно сравнительно небольшого напряжения, чтобы вызвать на таком участке сдвиг кристаллических плоскостей на одно межатомное расстояние. Этот сдвиг сопровождается соответственным перемещением площадки облегченного скольжения по направлению или против направления действия силы. На новом месте расположения площадки, в свою очередь, происходит сдвиг на одно межатомное расстояние, сопровождаемый новым смещением площадки скольжения…

— Ну и что тебя там заинтересовало?

— По-твоему, эта тема достойна изучения? — изумился отец.

— Та-а-ак, — протянул отец, — значит, зря я тут тебе лекцию читаю?

— Ну, мы это еще обсудим! Наливай!

5

— Чем поили?

— Коньяком, но тошнит не меньше.

— А на что еще было смотреть?

— Я взял термос с крепким чаем. Давай выпьем.

— Нет, просто сладкий крепкий чай. Ну как?

— Допил? Давай сюда кружку.

— Тогда вставай.

— Побежим.

— Нет, не сошел. Три круга по школьному стадиону. Х-х-ходу!



— Юра, коуч мой бессердечный, — прерывисто дыша, прохрипел Борис за спиной. — Ты подумал о том, куда будешь девать мой труп? Я умираю! Слышишь, деспот!

— Юрка-а-а, — сипел ведомый, — задыхаю-у-усь!

— Ой, что-то случилось, — констатировал Борис ровно через три шага. — Меня будто сзади хорошенько пнули.

— …Я лечу-у-у! — заорал Борис на весь стадион, подняв с трибун стаю голубей. — Юрка, лечу-у-у! Это что, и есть втордых? Рок-группа такая была. Помнится.

К финишу мы с Борисом пришли вместе, в мокрых футболках, ровно глубоко дыша и даже улыбаясь всем телом. Прошли пешком еще половину круга и покинули стадион, вырулив на пешеходную асфальтовую дорожку.

— Это у нас, у солдат, называется «на полную выкладку». Ты что, не занимался военной подготовкой или, там, «Зарницей»?

— Когда тебя излишне берегут, значит медленно убивают. Нам нельзя без «мертвой точки» и «второго дыхания». Организм нужно, как ты изящно выразился, пинать. Ну или закалять, если по-научному. Вот сейчас придешь домой, сразу прыгни под душ. Минуту обливайся теплой, почти горячей водой, потом горячую выключи, холодную спусти — и обдай себя от макушки до щиколоток холодной. И так каждое утро. Встречаемся здесь через пятнадцать минут.

— Ну, Юрка! Ну, коуч, я тебе этого никогда не забуду! — Чуть не бросился мне на грудь Борис.

— Слышь, Юр, у нас с тобой столько накопилось информации и впечатлений! Словом, давай после школы встретимся и обсудим по-живому…

— А на что нам, по-твоему, целых пять уроков? У меня с собой вчерашние копии твоего блокнота. Я, пожалуй, скрещу твой метод втордыха с многоделанием Юлия Цезаря. Посмотрим на результаты. Пока! — И он подошел к Дине, которая развевалась белыми одеждами, и, казалось, только и ожидала его появления.



Борис за стеной, а я у себя в классе — оба занялись подпольным правдоискательством. Я пробежался по своим записям в блокноте, в который раз удивился плотности мудрых изречений на страницу текста. Задумался. Не так, как над теорией Максвелла, которую уговаривал нам рассеянный физик, привычно поддергивая съезжающие в полость ботинка носки.

Разумеется, первое, что я изложил Борису на перемене — мое открытие. Он удивился:

— Думаю, источник вдохновения был у нас один. Смотри в корень этого поэтического слова — вдох, Дух. Разумеется, Дух Святой. А для Него нет преград.

— Важно то, в каких условиях, с какой кровью им это досталось. Ведь нам идти по пути, проложенному святыми. И вот что, давай на перемену больше не выходить. Больше успеем, а после уроков ка-а-ак дадим!



— Кажется, я тебе этого не показывал.

— Прости, я тебе не раскрыл одной своей хитрости, — смущенно сказал Борис. — Я уже несколько лет собираю церковные книги. Отец не жалеет денег на книги и мне всегда даёт, сколько ни попрошу. Правда, он не знает, что это книги не по физике, а по Закону Божиему.

— Так, а я о чем! — воскликнул Борис. — Не скрою, читал я все эти книги! Только внутрь почти ничего не вошло — как об стенку горох. Понимаешь! У меня бабушка померла, а у тебя жива. И смотри, как она сумела нас обоих привлечь к поиску истины. Она тебе дала самое важное. Она ведь сии глаголы не просто вычитала, не просто услышала на проповеди в церкви, — она это пропустила через себя, через душу, через свою жизнь. Поэтому вот здесь, — он постучал по блокноту, — всё живое! Всё из жизни, всё о жизни.

— Знаешь, Юр, отец научил меня всегда вычленять главное, и уже на основании главного строить собственный путь к истине. А сегодня на уроке физики, во время рассмотрения теории Максвелла, меня озарило! Даже не знаю, как сказать… Это как на стадионе утром, сначала отупел, потом понял, что уткнулся в тупик, потом прошел «мертвую точку», и вдруг — вот оно! У меня перед глазами появились слова из блокнота: «Бог — самое простое существо на свете».

— А я о чем! Эти слова я читал во всех моих книгах, — он провел пальцами по корешкам книг в портфеле. — Я даже могу выписки для тебя сделать. Но что толку — меня только сегодня прожгло!

— А тут сразу мысль: если Бог прост, то мы, уподобляясь Богу, должны стремиться к простоте!

— А вот это нам и предстоит выяснить и со всех сторон изучить! Тут же есть два полюса — на одном: «Простота хуже воровства», а на другом: «Где просто, там и ангелов со ста, а где сложно, там ни одного». Кстати, не знаешь, откуда это?

— Что еще раз доказывает, что одно — написано и прочитано, и совсем другое — прожито и пропущено через кровь.

— А теперь, Юра, смотри как всё четко выстроилось в единую цепочку. Мне становится тошно среди тупых мажоров, которым все эти наши поиски истины побоку — и я перехожу сюда. Дальше! Моя бабушка умерла, а твоя тебе вон чего намудрила. Это два. Третье: твоя бабушка, по сути, знакомит нас в церкви. Четвертое: наши отцы каждый по-своему уникален, но имеют нечто общее: они на своем примере показали нам, что по их пути мы не пойдем, это нам чуждо. Пятое и шестое: несчастная школьная любовь, которая вполне может переломать нашу жизнь, — нам же вместо этих сю-сю и «ах, Ваня, я ваша навеки» даётся идея, за которую и жизнь отдать не жалко. Ты только подумай: уподобиться Богу в Его совершенной простоте.

— Ага! Проняло! Как сказал бы принс оф Дэнмарк Гамлет: «это ли не цель!» Или, по-вашему, по-простому: «тиз э кансимэйшн диватли, ту би вишт». А!

— Вот так всегда: воспаришь душой, забьешься сердцем, а тебе — извольте вниз, в подвал на пытки бытом. Да ладно уж, пойдем тебя кормить.

— Как же, еще как буду!

6

— Как хорошо, что вы вместе! Вот и учиться будете вместе. Диночка тоже приглашена к нам.

— И не только, верно, юноша? — мстительно добавил академик, припоминая Борису прошлые язвительные замечания.

— Кстати, можете ко мне обращаться по-простому: Илья Сергеевич, — с неувядаемой улыбкой произнес красивым ораторским баритоном академик. — «Док» тоже можно, но только после третьей рюмки марочного коньяка на втором году обучения.

— Я здесь для того, чтобы пригласить вас, друзья мои, на ознакомительную лекцию, которая состоится сегодня в восемнадцать часов. Вот адрес. — Он протянул нам три визитные карточки. — Кстати, можете считать этот документ охранной грамотой. В наше лихое время звонок по указанному здесь телефону может спасти из любой самой патовой ситуации, поэтому попрошу не выбрасывать, а вместе с паспортом положить в эти портмоне.



По контуру сквер окружали с трех сторон легкие галереи, чтобы и под дождем студенты не прерывали мыслительного процесса.

— А вон, посмотри. — Борис показал на стойки с рельсами вдоль наружных стен. — По этим направляющим выдвигаются стеклянные арки с торцов. — Он пальцем прочертил с противоположных краев горизонтальные линии. — Оттуда и оттуда. А на середине, над головами смыкаются, образуя стеклянный прозрачный свод. Наверняка у них имеется и система удаления снега. Так что все продуманно, все по последнему слову техники и эстетики. Только не верится, что этот роскошный замок могли потянуть наши академики. Видимо, тут вложены деньги очень богатых буржуинов.

В зале заседаний собралось не более полусотни слушателей. На возвышении в торце помещения за длинным столом сидели четыре человека, троих мы узнали по фотографиям в буклете. Знакомый нам Илья Сергеевич, постучал пальцем по микрофону и, не вставая, заговорил:

— Чего это они? — удивился я.

— Благодарю! — продолжил академик. — Во-первых словах, должен сказать, что среди вас нет ни одной случайной кандидатуры. Прежде, чем вас пригласить, мы полгода отбирали кандидатов. И вот результат: из сотни тысяч отличников мы выбрали именно вас, по нашей уникальной системе. Среди прочего, нас интересовали душевные качества, такие как честность, отсутствие жадности, лизоблюдства, карьеризма. Вон та парочка юношей уж точно в таковых смертных грехах не замечена.

— Я за ними, как старый пёс за младыми оленями гнался, аж задохнулся и вспотел, — с трудом преодолевая гул в зале, пошутил оратор. — Однако, продолжим. По той же уникальной системе, мы будем вас обучать. Ни одного лишнего слова, ни одной ненужной формулы вы здесь не услышите. Наш курс максимально уплотнен и эффективен. Вы сами сможете выбирать темы для факультативного изучения, но по окончании обучения, вас ждет суровый беспристрастный экзамен. Отметки на экзамене войдут в ваш пожизненный рейтинг, который будет оценивать так же и вашу зарплату в будущем. Так что времени у нас с вами немного, а работы море! Сейчас мы предлагаем вам за неделю экстерном сдать школьные экзамены. Думаю, для вас это будет несложно. Мы о такой возможности уже договорились с вашим школьным начальством. Потом месяц отдыха — и за наши академические парты! Сейчас вы можете посетить буфет, накопить вопросы, а после перерыва мы ответим на все ваши вопросы, недоумения и ругательства.

Сначала мы девушку обогнали, но в моем сознании проскочила молния, я оглянулся, встретился с ней глазами — и замер на площадке, чтобы дождаться. Борис только головой покачал, мол всё, пропал друг, и поспешил дальше, наверное, очередь за бутерами занимать. А я замер, а я смотрел на эту девушку и не мог оторвать глаз. Ничего такого, сверхъестественного, архи-красивого, в ней не было — обычная девочка из приличной семьи. Но я стоял, как громом пораженный, лихорадочно соображая, как же я, такой онемевший, буду с ней знакомиться. А не познакомиться я уже не мог. Она стала центром вселенной, осью вращения моей земли. В ту минуту мне показалось, если она меня отвергнет, я просто умру, прямо тут, на мраморе, на взлете сумасшедшей юности… Только девушка не отвергла. Она подошла, взяла меня под руку и мягко, но настойчиво, повела вниз, откуда так приятно пахло вкусной едой.

— Спасибо, — промямлил наконец и я, — ведь ты мне жизнь спасла!

— Меня — Юрий, — я отпустил легкий поклон, что на входе в набитый голодным людом буфет, выглядело, наверное, не очень эффектно. Впрочем, до меня уже дошло, что Вика не та девушка, на которую действуют эффекты. Она всё чувствовала сердцем, чутким, добрым, поистине, женским, и… разумным. С каждой секундой девушка нравилась мне все больше. Может поэтому я ляпнул: — А ты, случайно не из этих… золотых деток, из которых производят гениев?

— Это как?

— Слушай, какой он у тебя славный! Нас с Борькой сюда заманил, тебя вот тоже. Просто гений рекрутинга! А он у тебя, случайно, не верующий?

— Нет, что ты, Вика, — испугался я, что невольно огорчил девушку. — Меня и самого бабушка в церковь за ручку с детства водит. А мы с Борей сейчас изучаем бабушкино духовное завещание. Знаешь, как здорово разбираться в этом! — Потом осекся и спросил, как попросил: — А ты?

— Значит и тут мистика! — зашептал я, склонив голову. — Видишь ли, в последнее время у нас с Борисом одно событие за другим — и все необычные, неожиданные. Знаешь, как мне всё это видится? В церкви наши с тобой верующие дедушка с бабушкой изрядно помолились о нас с тобой. И, как они говорят в таких случаях, доверили нашу судьбу в руки Божии: мол, Ты, Господи, отныне веди по жизни наших детей. Отсюда и пошла цепочка судьбоносных событий. Понимаешь!

— Прости, ты права, — согласился я. — Это я малость того, увлекся.

— Знаю. Я ведь говорил, что бабушкины записи читаю и с Борисом обсуждаю. А он, к тому же, много святоотеческих книг прочел. Так вот мы с ним и пытаемся понять, почему в нас вся эта тысячелетняя мудрость входит с таким трудом.

— Слушай, а мы с Борисом шли сюда и рассуждали: не может быть, чтобы вся эта роскошь была куплена только на сбережения трех стариков. Пусть даже и с академическими зарплатами.

— Поня-а-атно, — разочарованно протянул я, жуя сыр с огромными дырками, погружая край в розетку с черной икрой.

— Какое там, — криво усмехнулся я. — Мы, простите-с, из пролетарской среды. Так что… Просто, как бы это объяснить… Всё это дефицитное, номенклатурное — мне побоку. Как-то больше всего мне нравится общение — с тобой, например; с Борькой, с бабушкой. Вот это по-настоящему интересно. — Потом тряхнул головой и сказал, понизив голос: — Прости, я тебя прервал. Ты сказала что-то очень важное. А! вот что: тебе понятно, почему от нас ускользает мудрость веков. Так почему?

— Да, конечно. Только со мной у нее не очень получается. Я могу выстоять только до «Отче наш».

— Вот ведь, какой феномен! То, что ты сейчас сказала, мы с Борисом много раз слышали и читали. Но ты сейчас своими словами сказала, и все стало понятно. — Я почесал висок, проглотил осетрину, запил соком и только после этого признался: — Хоть и не факт, что завтра вспомню. Ми-и-и-стика!..

— …А где сложно, там ни одного, — продолжил я. — Кстати, как раз сейчас мы с Борисом приступили к изучению феномена человеческой простоты, как уподоблению простоте Божией.



— Если вам с Борисом и Диной дозволено сдавать экзамены экстерном, то помогите и Диме — куда же он без тебя, Юра! — произнесла директор школы, заискивающе глядя мне в глаза.

Вот вам моя Джульетта,

Хор женщин нахваливает девочку:

Точно лань, трепетна, пуглива,

Народная артистка Итальянской республики выпучит глаза, откроет пошире рот и

Что за мир волшебства

Всё волнует и чарует,

душа на праздник света

Сеньор мясник, приехавший в культурный северный Милан из южных недр сицилийской мафии, любуется певицей, привычно пересчитывая в уме убойный вес артефакта на доллары, прикидывая, сколько мог бы он купить на вырученные деньги… И всем хорошо, и все довольны.

— Конечно помогу, — киваю, возвращаясь из туманов оперно-вещественных миражей в жестокую реальность школьного образования.

— Помнишь, Борис, ты как-то намекал на персики, которые купишь после шашлычной, а один вручишь мне для последующего поглощения? У тебя есть опыт южных приключений?

— Если возьмете меня, я могу взять расходы на себя, — прозвучал мужской голос рядом.

— Это Федя, верить ему можно, — откликнулся я, не открывая глаз. — А это…

— А ты куда делся, Федор? Тебя, почитай, с год не было видно.

— Нет, Федор, не боимся. Я недавно листал фотоальбом, так нашел фото, где мы с тобой в детском садике сидим на соседних горшках и улыбаемся. Такое не забывается. Горшок — вещь культовая. Это вам не рэкетом заниматься, калеча должников в случае отказа.

— Ну как, Борис, простим и потерпим благоразумного разбойника?

— Расскажете? Ну про цепочку? — спросил Федор.

— Я не договорил, — сказал Борис. — …В нашей непростой судьбе, с целью стяжания Божественной простоты.

— Хорошо, давай попробуем, — подытожил я и открыл глаза.

— Да тебя и впрямь не узнать! — изумился я. — Вот, что с людьми раскаяние делает!

— …Божий дар! — выпалил Федор. — Поехали на вокзал. Купим билеты и в ближайший поезд сядем.

— Ничего не надо! — решительно выпалил Федор. — На месте всё купим. А то передумаете еще… А я, между прочим, на море не был. Очень хочется. Да и отпуск у меня, кстати.

— Тогда едем!

8

Триада отдыхающих успела совершить легкую пробежку от гостиницы к пляжу, с финишным погружением в лазурные воды, получасовым загоранием телес и заслуженным завтраком в кафе. Потом, конечно, пляж с купанием и загоранием, ну и предобеденный моцион в толпе курортников. Во главе коллектива отдыхающих вразвалочку походкой благодетеля вышагивал Федор, слева, чуть сзади семенил непривычно молчаливый Борис, справа тащился обгоревший, вялый Юрий, то есть, простите, — я. Борис на третий день вечером за столиком шашлычной, улучив момент, когда Федор отлучился к стойке бара, шепнул мне: «Послушай, не так надо отдыхать на море! Мне тут уже оскомину набило. Надо рвануть куда-нибудь на дикий брег. Понимаешь, чтобы там никого, только мы. Ну, и чтобы волны выбрасывали на прибрежные камни гниющие водоросли, щербатый плавник, медуз и акульи скелеты. А на горизонте, чтобы не белые круизные монстры, а легкие паруса рыбацких суденышек. Тихо! Благодетель идет!»

Как-то в детстве мне довелось отведать курортной прелести в советском изводе. Правда, я был маленьким, и мало что видел в скудной жизни нашего пролетарского социума. Отцу тогда на работе вручили путевку в санаторий. Он-то блаженствовал вовсю, о чем свидетельствовали открытки, приходившие к нам по почте, от дам разного возраста и парфюмерных предпочтений, судя по запаху корреспонденции. Мы с мамой поселились в частном секторе у грубой жадной тетки, где единственным развлечением был поросенок, которого дважды в день выпускали пробежаться по кругу двора — это для того, чтобы его сало имело тонкие мясные прожилки, за такое больше платили. Питались мы с мамой в ближайшей столовой, где нужно выстоять часовую очередь, прежде чем попадешь на раздачу, где мордастые тетки со злющими гляделками небрежно швыряли в тарелки нечто подобное тюремной баланде. Там всюду пахло кислятиной, хлоркой и гнильем. С погодой нам тоже не повезло. Почти каждый день лили дожди, и только три раза мы сходили на море, выбрав местечко посвободней. Да и то, как выяснилось позже, относительное безлюдье объяснялось стоками канализации, растекавшимися между прибрежных камней. Но мы терпели. Ради нашего героического отца.

Ничего страшного не произошло. Во всяком случае, пока. На меня наплывало чудесное виденье. Поначалу-то я обратил внимание на японский зонт, по голубому шелку которого между веток сакуры порхали белые бабочки. Я еще подумал, как это нетипично! Но вот бабочки приблизились, и в прозрачной тени я рассмотрел взгляд светло-синих глаз на милом девичьем лице, едва тронутом загаром. Эти глаза были устремлены на меня! Эти глаза могли принадлежать лишь одному земному существу — Виктории! Внучке нашего уважаемого академика, к которой меня влекло, как японскую бабочку к замысловатой ветке с цветками вишни. …О которой мечтал, о которой думал среди потной южной толчеи, как о глотке прохладной воды в жару… На меня напал страх — что если у меня этот… как его… который в пустыне на грани сумасшествия — мираж? Что если она растворится и улетит? Но нет, не пропала, вот она приблизилась на расстояние вытянутой руки и пропела неземным голосом:

И только сейчас, во время церемонии знакомства, я обнаружил, что Вика не одна. Рядом с ней, весь в белом костюме из мятого хлопка, стоял высокий парень с приклеенной к толстым бордовым губам ироничной улыбкой. Он в упор смотрел на меня. Чуть позже, пока Вика развлекала моих друзей, Артур отвел меня в сторону и проскрипел противным голосом:

— И что? — спросил я с вежливой улыбкой на потном лице. — Мне уже начать бояться?

— Уважаемый Артур, — торжественно произнес я, глядя в его бегающие глазки цвета болотной трясины, — ты еще не раз увидишь меня рядом с Викторией. И помешать тому тебе не по силам. Надеюсь, понял?

Он отошел к моим друзьям и весело заговорил с ними. Виктория почувствовала напряжение, заискрившееся в нашей беседе, взяла меня под руку, как в первый день знакомства, и прошептала:

— Да, конечно, Вика. Я на самом деле рад тебя видеть. А не могли бы мы с тобой прогуляться вдвоем, без друзей детства?

— Ладно, буду ждать.

— Может, ему немного по репе настучать, — прогудел Федор. — Кажется, он тебе угрожал.

— А ты и не тронешь, — успокоил меня Федя. — Это сделаю я.

— Знаешь, Юрка, — подал голос Борис. — Этот парень смотрел на тебя с такой ненавистью, что…

— В моей старой школе, — продолжил Борис, — таких подонков было — каждый второй. Ты не представляешь, насколько они могут быть злопамятными и подлыми. К тому же у них папочкины связи и реальная возможность любому испоганить жизнь. Ты бы поосторожней с ним.

— Да! — сказал Борис. — И не мешкая, прямо сейчас! У меня очень плохое предчувствие.

— …Их просто бросают в тюрьму, — продолжил логический ряд Борис.

После сытного обеда с харчо, шашлыком и красным вином мы вернулись в гостиницу. Нам улыбнулась дама из-за стойки. Когда мы регистрировались, конечно, смеялись, шутили… Дама, заполняя формуляр нашими паспортными данными, прозрачно намекнула, что она тут не просто так, с ней шутить не стоит. Потому что двадцать лет проработала в сотрудничестве с очень серьезными органами. Федор подумал, что она таким образом вымогает чаевые, сунул в свой паспорт три крупные купюры. Дама деньги привычно смела рукавом в ящик стола, но при этом изобразила на лице такую бдительность, что лично у меня не осталось сомнений: эта, в случае чего, сдаст властям, не моргнув глазом. …И она сдала.

— Простите, товарищи, это Артур вас подослал?

— Можно узнать причину? — спросил Борис.

— Вот, значит, до чего наш Артур додумался! — прошептал Борис. — Я же говорил…

— Это что, сопротивление представителям власти! — рявкнул первый служивый, на всякий случай, двинув меня кулаком в живот. Я настолько одеревенел, что удар в солнечное сплетение не возымел должного эффекта, чему способствовала привычка качать пресс. В случае опасности, мышцы брюшного пресса сами собой напрягались.



Очнуться от шока нам удалось довольно быстро. В поезде нам с Борисом достались вторые полки, мы лежали на боку, переговариваясь. Иногда один из нас перепрыгивал на противоположную полку, тогда появлялась возможность говорить на сакральные темы. Может именно такие переговоры и позволили нам принять устойчивое положение гораздо раньше других «уклонистов». Остальные пребывали в угнетенном состоянии духа, больше молчали, недоверчиво поглядывая на соседей. Некоторые даже плакали, ночью во время сна, или днем отвернувшись к стене, или в курилке, когда оставались одни.

— Разве кто-то спрашивал нас о наших желаниях? — сказал я первое, что пришло на ум. — Мы просто плывем по течению туда, куда нас ведет Господь.

— Не то, что слышал, — прошептал я спокойно, насколько возможно, — я с ней уже имел дело.

— Во дворе, в школе, на халтуре — словом там, где рядом были старшие. Напоминаю о моем пролетарском происхождении. Мне пришлось пройти через гладиаторские бои, драки с поножовщиной. Если честно, у меня было много возможностей умереть с ножом в груди, или от удара арматурой по затылку. Думаешь, почему бабушка так беспокоилась обо мне! Думаешь почему только мне из нашей семьи она открывала свои тайны! Однажды она призналась, что если я жив, то благодаря ее молитвам. А сейчас и ты находишься под ее защитой. Так что успокойся.

Что душой кривить, меня и самого нет-нет, да пробивала дрожь. И я страдал от приступов слабости. Например, беспокоили нарастающий голод и взрывной смех за стенкой. Там пировали четверо кавказцев. Что-то подсказывало: с ними еще придется не раз сойтись в неравной схватке. Поэтому я, убеждая больше самого себя, сказал:

— Ладно, попробую, — выдавил из себя Борис, закрыл глаза и привел дыхание в норму.

В нашем вагоне в купе проводника с открытой дверью сидел старшина с автоматом, который не выпускал из рук. Во время посещения туалета, он подозвал меня в свою крепость, порылся в рюкзаке, достал пакет и протянул мне.

— Ваш с Борькой друган передал. Федор. Мы с ним как-то одним делом занимались, да нас судьба развела. Но парень он свой, крепкий. Он вас не бросит. Да ты бери, там вроде еда какая-то имеется, а то я видел, вас никто не провожал, а уклонистам и дезертирам сухой паек не положен. Так что, приятного аппетита.

— Нет, Юрка, нельзя, — сквозь зубы процедил старшина. — У них ножи с собой. Это раз. Потом они в стае бесстрашны и умеют неплохо защищаться. Это два. А чтобы их на время пригасить, у меня имеется свой прием ведения боя. Ты пока иди, поешьте с другом. И ничему не удивляйтесь. Кругом, шагом марш!

Тем временем, за стенкой соседи на миг притихли, по проходу прошлепали чьи-то босые ноги. Соседи вновь загорланили. Через минуту по проходу пробежал совершенно обнаженный чернявый парень. Я выглянул из-за перегородки — с противоположных сторон коридора стояли старшина и лейтенант с автоматами наизготовку, а между ними бегал голый паренек. Из своих купе глазели на воспитательную операцию десятки любопытных глаз. «Стоять!» — раздалась в тишине команда старшины. Он вразвалку подошел к нашим соседям, поводил автоматом и громко сказал:



Но мы стоически переносили столь неприязненное к себе отношение. Нам в двух словах сержант объяснил, что мы «дезертиры позорные», за что он лично поставил бы всех к стенке, но вынужден терпеть наше пока еще живое присутствие из-за приказа командования части. Гоняли нас безжалостно, к концу тренировок мы в себе обнаруживали такой голод, что сметали со столов съедобные предметы до крошки, до капли, до сияющих чистотой тарелок.

А однажды нам с Борисом довелось посетить тот самый таинственный склад, его продуктовую часть. По счастливому для нас случаю, в офицерской столовой закончилась тушенка. Нам с Борей, как самым сознательным, дали наряд на кухню. Подозрительно ласковый старшина с розово-жирными щечками вооружил нас тележкой на колесиках и повел на склад. На вахте перед спуском в подземные чертоги, мы подписали документ о неразглашении. Гремя тележкой по ребристому металлическому полу, подъехали к камере с толстой дверью, с трудом отодвинули ее величество — и попали в солдатский рай под землей. Доверху камера была наполнена ящиками с тушенкой. Чтобы еще больше расположить к себе, ласковый старшина эффектным жестом извлек из нижнего открытого ящика банку с белой этикеткой, вскрыл армейским ножом, зачерпнул широким лезвием третью часть содержимого, вывалил на толстый кусок хлеба и размазал по поверхности. В нос ударил аромат пряного мяса с перчиком и лаврушкой. Мы проглотили деликатес мгновенно, запили сладким чаем, а ласковый старшина уже протягивает каждому по следующему бутерброду. И только после утоления первичного голода мы обратили внимание на этикетку. Там была надпись черной краской по белому полю: «1941. Тушеное мясо (свинина)».

— От дурный хлопчик, — пропел интендант. — Та это мяско ще ваши детки будуть кушать за обе щеки. Цэ ж, Лэнд-Лиз! Амэрика! Уфторой фронт! — Потом подмигнул, еще шире разулыбался и, чуть понизив голос, произнес: — Выш подписали бумажку о неразглашении, так я вам вот шо скажу. Там, в комнатке дальше, стоять ящики с тушенкой аж с пьятнадцатого года. Баночки все, правда, в солидоле, не то что эти, сухонькие. Но я сам пробовал — дюже гарная свынина.

— Та не, навищо! Ладно, хлопчики, берыть шесть ящиков и везыть у столовку. Ахвицерску. А шо бачилы, то молчок!

Разумеется то, чего боялся Борис, случилось, хоть и в ослабленном варианте. Примерно, как прививка от чумы, ослабленными штаммами бактерий. Четыре дня и ночи подряд сержанты пьянствовали, пропивая отнятые у нас деньги. В пятую ночь нашу преступную команду подняли по тревоге, построили в две шеренги и младший сержант Горгулия со старшим сержантом Хряченко, пьяные в хлам, стали орать, обзывая дезертирами, приказывали лечь-встать, потом били кулаками в живот по очереди от первого до последнего бойца в строю. Борис прижался ко мне плечом и принялся дрожать. Пожав ему потную руку, шепнул: не волнуйся, я не дам тебя в обиду. Когда очередь дошла до меня, пресс мой по привычке напрягся, удар сержанта не возымел должного поражающего действия. Тот удивился, вяло размахнулся, чтобы ударить еще раз, но в ту секунду мой кулак сам собой полетел в его открытую челюсть. Младший сержант мгновенно опрокинулся, что вызвало непроизвольный смех соратников. Ко мне подлетел старший сержант, размахнулся, но от скоростного полета моего кулака в центр его квадратной челюсти, сам рухнул на спину, ударился затылком и лег рядом с сержантом с блаженной улыбкой на бордовом лице.

Рано утром в казарму вошел командир батареи майор Рокотов, бесстрастно выслушал доклад дневального, приложил палец к губам: тихо. Мы со своих сиротских скрипучих кроваток, затаив дыхание, наблюдали за комбатом, ожидая репрессий. Но статный майор с лицом потомственного военного дворянина преспокойно прошелся по проходу между рядами коек, скользнул взором по аккуратно разложенной одежде, начищенным сапогам, по чистому полу, втянул в ноздри воздух, настоянный на ароматах пота, хлорки и ваксы. Прошел в каптерку, открыл дверь, заглянул внутрь, прослушал три аккорда протяжного храпа, там втянул воздух, скривился на миг, потом улыбнулся и велел дневальному дать команду на подъем и построение. Прошелся вперед-назад вдоль окаменевших шеренг. Приостановился почему-то рядом со мной и Борисом, глянул в глаза, едва заметно улыбнулся и подмигнул. Тоже произошло с парой крепышей, стоявших подобно нам с Борей, плечо к плечу. Бросив, негромко «вольно!», майор вышел из казармы. Ему на смену через пять минут пришли четверо бойцов с носилками, отвязали все еще обморочных сержантов со следами побоев и унесли прочь. Больше мы их не видели. По казарме прошел слух, что отправили их на Кавказ, в горячую точку.

Что такое новый статус, мы поняли, когда вышли за ворота учебки и стали беспрепятственно бродить по военному городку. Отныне для нас доступны магазины, кинотеатр, почта и телеграф. Первым делом позвонили мы домой, потом в академию и даже генералу, у которого в ту минуту находился Федор, доложивший начальству детали нашего ареста. Разумеется, нас обещали в скором времени освободить, главное успеть до присяги. Генерал также сообщил ворчливым баском:

Причем закрытое заседание происходило там, куда никто кроме генерала и его команды не имел доступа — это чтобы отсечь возможные попытки воздействия на решение суда со стороны родственников преступника. А в настоящее время Артур трясется, в прямом и переносном смысле слова, в сторону магаданских далей, откуда ему не выйти на волю до полного отбытия срока. За этим генерал лично проследит, уж больно недолюбливает старый солдат подлых мажоров, от которых и сам в юности натерпелся.

Мощные сибиряки иногда звали меня в бытовку, где поселились наши кавказские соседи по вагону. Никто из командования даже в пьяном бреду не думал о том, чтобы после присяги выдать им оружие, поэтому привлекли к строительству коттеджей. Работа у них велась очень медленно и не только из-за лени и отвращения к труду, но и ввиду открытия подпольного магазина стройматериалов, откуда местные жители круглосуточно тащили все, что можно и нельзя. Понаблюдав за преступным поведением горцев, крепыши принялись за воспитание диковатых подчиненных. Заходили к ним в бытовку, отбирали деньги, спиртное, пищевое довольствие и, конечно, избивали до статично-горизонтального положения. Если честно, от совершенствования боксерских навыков по живым мишеням я отказывался каждый раз с трудом — уж очень сильно напрашивались горцы на воспитание своими наглыми усмешками, воровством и гортанным смехом. Но мне приходилось сдерживать свои агрессивные намерения, скорей всего из-за положительного воздействия молитвы и прикладного богословия — все же мы были защищены, как никто другой.

Вот и армейской службе конец. На дедушкином лимузине ЗИЛ-114 приехала за нами Виктория. Мы попрощались с майором, боевыми соратниками, сели в автомобиль и приготовились выслушивать извинения девушки за своего друга детства. Мы же успокаивали Вику тем, что получили бесценный опыт, который еще не раз пригодится в жизни.

10

Сидели мы в такой последовательности: справа по ходу движения, в мягком кресле академика, полулежала Виктория, уставшая сидеть за шесть часов неподвижности, вытянув длинные ноги. Следующим на спаренном сиденье, рядом с Викой, напряженно восседал я; у двери, слева от меня, бочком сидел Борис. Он неотрывно глядел сквозь голубоватое стекло за борт, где плыли высокие травы с нахальным борщевиком, мелькали каменные дома, почерневшие избы, холмы ржавого покореженного металла. Небо очистилось, сопровождая нас белыми облаками, быстрым полетом по синусоиде птичьей мелочи и парением в вышине бдительно-вялого коршуна.

Наконец, лимузин выскочил на шоссе, мягко набрал крейсерскую скорость в 150 км/час, в салоне наступила тишина. Вика смущенно кашлянула и приступила к извинениям за подлое поведение Артура. То ли из вредности, то ли в целях изучения психологии Виктории, как желанной претендентки на мое кольцевание, а может просто, чтобы помочь девушке, я прервал её:

— Видишь ли, Юрик, — поникнув головой, произнесла Вика, — Ну конечно, видела я в нем и ревность, и гордость… Но, понимаешь, ему удавалось эти качества скрывать под маской вежливости.

— И потом, его родители как бы зависят от моего деда, — продолжила Вика разоблачение. — Илья Сергеич помогал им с устройством на работу, давал рекомендации, пробил командировку заграницу. Бывало, даже крупные суммы взаймы давал. Кстати, без отдачи. Так что Артур очень не хотел терять ни меня, ни деда. Поэтому и вёл себя со мной как джентльмен. Буквально, пылинки с меня сдувал. А тут по набережной идешь навстречу ты и смотришь на меня влюбленными глазами.

— Ага, сама в шоке была, — призналась Вика. — Ты как принц из сказки появился из солнечного облака. Об этом же все девчонки с детства мечтают. Артур почувствовал: между нами что-то есть. Ну и…

— Да нет же! — вскричала девушка. — Я только на тебя смотрела, и одного тебя видела. Остальные словно исчезли куда-то. Наверное, это было помрачение ума.

Вика мотнула головой, улыбнулась понимающе, и упрямо продолжила:

— Это ничего, это характеризует подследственную только с положительной стороны, — тоном прокурора прогудел я. Не удержался и погладил ее повинную голову. Вика глянула на меня искоса, тихонько прошептала «спасибо». — А теперь, гражданочка, познакомьтесь с нашей версией событий, — сказал я, переместив руку с девичьего затылка на сжатый кулачок. — Она не так пессимистична.

— Дедушка, у нас всё в порядке. Мальчики рядом со мной. Выглядят отдохнувшими, посвежевшими, даже успели загореть. Они утверждают, что получили бесценный опыт. Что? Ладно.

— Дед передает вам привет. Велел ожидать звонка от какого-то генерала.

— Юрка, это я, Федя! — кричал дружок детства. Пришлось даже отвести динамик трубки от уха, чтобы не оглохнуть. — Я звоню по приказу генерала. Он меня посылает вам навстречу. Так что скоро свидимся. Есть идея. Пока!

— Ой, как жаль! — хором воскликнули оба моих соседа.

— Он самый, — кивнул я. — Генерал живет в нашем дворе еще с тех пор, когда был майором. Теперь вышел в отставку, наблюдает за порядком на районе. Всех бандитов воспитал в духе законности и патриотизма. Они теперь в его в охранной фирме работают. Генерал у нас — герой районного значения! Ну а Федор, который был с нами на юге, — тоже под его руководством. Он-то боссу все и доложил.

— Не надо! — сказал я. — Не надо тебе, Виктория, воевать. Тебе лучше готовиться к семейной жизни.

— Так точно, — произнес я по-военному. — Так что учись готовить, стирать, убирать, детей воспитывать.

— Не думаю, — отрезал я.

— Ладно, бери, — согласился я.

— Давай, жги!

— Мама, как и я, была хорошей девочкой. Ее так же водили за ручку в самый лучший детский сад, потом в престижную школу. Надевали большие белые банты и белые колготы, учили есть не чавкая и не хлюпая, держать спину прямой и слушаться старших. Мама, как и я, была отличницей, общественницей, писала стихи, танцевала танго и вальс. Маму сломал первый брак, первая обманчивая любовь, первая ненависть. Она долго еще пыталась сопротивляться, уверяя всех, что у нее все как у людей, обманывая меня, себя и деда. Мужа своего мама так и не простила. Папа трижды пытался вернуться в семью, но мама каждый раз его прогоняла. Она видела, как я плачу, знала, как скучаю по отцу, как нужен мне этот нескладный человечек с ранней лысиной и животом. Её горячая потная рука в таких случаях гладила мою макушку, а порывистое дыхание обжигало щеку: «вырастешь и сама всё поймешь». Дедушка почти все время отсутствовал, а когда появлялся, мама уверяла его, что у нас все нормально. Тревога внутри меня копилась, нарастала и требовала выхода наружу. Дедушка же всё понял слишком поздно.

Как-то раз знакомый врач рассказал об ощущениях, которые испытывали раковые больные. Пока опухоль зарождалась и потихоньку росла там, внутри, всё было еще ничего, вполне терпимо. А потом, когда это невидимое чудовище вырастало, с ней вместе росла боль. Когда старичок с седой бородкой, невероятно добрый и усталый от многолетнего соприкосновения с болью своих несчастных больных… Когда, закончив свой рассказа, он опустил голову и трижды дрогнул покатыми плечами… Именно в ту минуту наступившей тишины, я поняла, что в моей душе зародилась и потихоньку росла злокачественная опухоль. Вместе с ней, росла и боль. Иногда она меня вовсе не беспокоила, когда что-то сильно увлекало. Иногда неожиданно и без видимых причин боль вырастала до размеров пожара, во всяком случае, обжигающий огонь вспыхивал где-то очень глубоко, там, где жили воспоминания детства, пламя разрасталось и выплескивалось наружу. Больше всего я боялась напугать единственного родного человека, моего страшно занятого деда. Боялась его инфаркта, смерти, представляя себе, как он услышит мой дикий животный крик и упадет замертво, а вместе с ним умру и я. Чтобы не закричать на всю огромную черную вселенную, я бросалась на подушку, закусывала мягкий уголок, сжимала зубы со всех сил и сотрясалась в рыданиях. Как ни странно, это всегда помогало, огонь в душе угасал, и я впадала в обморочный сон.

А однажды дедушка снова вернулся из очередной зарубежной конференции, был необычайно бодрым и веселым. Потянул меня на прогулку, не выпуская моей руки, говорил, говорил… Только ближе к вечеру до меня дошло, чем он пытался со мной поделиться. А просто дед нашел двоих единомышленников по перевороту науки в мировом масштабе. Да, да, именно тогда и зародилась эта сумасшедшая идея создать Всемирную академию общественных наук. Мы направлялись в Горький парк, нам всего-то нужно было перейти мост, но тут наше внимание привлекла церковь. Она стояла справа по ходу, чуть в глубине, такая древняя, нарядная, спокойная и… родная. То была церковь Николая чудотворца в Хамовниках. Святитель Николай встретил нас уже перед входом, он смотрел на нас с надвратной иконы, потом с иконостаса. Нам показалось, нет, мы были точно уверены, что Святитель позвал нас в гости, а мы послушались и пришли к нему. Из северных врат вышел священник, подошел к нам, заговорил. Вот так мы с дедом и пришли к Богу, вошли в Церковь, приступили к трудному делу воцерковления, а я сохранила себе жизнь.

Пока я пытался прийти в себя, прошли несколько тягучих минут.

— Конечно! — решительно кивнул я. — Скажу больше, после таких признаний, даже более мужественно и непреклонно, чем давеча.

— Ага, ага, — захлопала в ладошки Вика, — значит, варианты еще очень могут быть!

— Ах, простите, господа, — произнесла девушка певучим контральто, — я и позабыла, что вы у нас гении. А я тут случайно, серая овечка, мимо проходила, травку пощипать. А дедушка приказали-с к нему под крыло идти. Ползти…

— Ладно, Юра, пока я тебе по шее не надавала… — Это прозвучало как реплика «мамы» из детской игры в «дочки-матери».

— …Давайте-ка лучше выпьем за мир во всём мире, — предложила Вика, открывая бар, встроенный в переднюю стенку салона. (Вот она уже и осваивает роль примирительницы воинствующего мужчины).

— Пока только кофе из термоса, зато с бутербродами, — осадила девушка гусаров, ловко разливая кофе по чашкам из китайского термоса с драконом на борту и раздавая душистый напиток в комплекте с огромными многослойными сэндвичами. (А это уже стажировка в роли кормящей голодного мужика). Вика набралась смелости, тряхнула головой и тем же контральто пропела: — Кстати, напомни, Юра, как тебе удалось в гении пробиться? Ну, с Борей всё понятно, у него мама — красавица из высшего света, а папа — невозможно засекреченный ученый.

— Ну да, бабушка, — подтвердил я. — Когда она поняла, что сын ее, мой отец, совсем не туда свернул, куда надо… А я уж было пошел по его стопам… Ну там, дрался, пил водку, учился плохо. В общем, старушка взяла мое воспитание в свои руки. Как-то я засомневался в успехе ее предприятия и прямо сказал, что ничего у нее со мной не выйдет. Мол, тупой, ленивый, память плохая, сосредоточиться не могу…

— Да, представь себе, — подтвердил я. — А бабушка так обрадовалась моему признанию! Обрадовалась, конечно, не моему дебилизму, а покаянному признанию своей немощи. Я даже удивился. Так и преподобному Сергию Радонежскому, сказала бабушка, тоже учеба в детстве не давалась. А потом помолился усердно, и ему Господь дал все что нужно: ум, память, волю. Повезла бабушка меня в Сергиев Посад, ума набраться. Мы с ней часа три у раки с мощами преподобного Сергия простояли. Никогда в жизни не видел, чтобы человек так усердно молился. Даже меня проняло — тоже стал горячо просить Господа, Пресвятую Богородицу, своего святого — князя Юрия Владимирского и, конечно, Сергия Радонежского, чтобы мне из разгильдяев в умники переформатироваться. Ну вот…

— Конечно не сра-а-азу, — протянул я, погрузившись в воспоминания. — Из храма как раз вышел будто онемевший. Словно по голове раскаленным мечом плашмя ударили. Как во сне был. Только одна бабушка понимала, что со мной происходит. Она меня до электрички под руку вела, как больного. Но со временем, стал замечать, что помню каждое слово учителя. Запоминаю тексты, формулы и цифры — целыми страницами. Мне даже не нужно стало делать домашку, ну разве, примеры за пять минут на переменке нащелкаю. А потом интересно стало, что там дальше будет? Так я на целый год вперед все учебники пролистал и все понял. Даже учителям подсказывать стал. Тут и бабушка подключилась. Заставила исправить все тройки в табеле на пятерки, что-то пересдавал, что-то учителя сами исправили. А потом стала меня в церковь за ручку водить, и духовным наукам обучать. Тогда и понял я, что всё в нашей жизни оттуда выходит, из духовной мудрости — в реальную жизнь. И что-то вдруг такую жажду почувствовал! Стал читать Библию, молиться, книги домой из библиотеки пачками приносил и буквально проглатывал. Ну и за бабушкой записывал каждое слово, даже блокнот завел, чтобы ничего не упустить. А потом пошла цепочка событий, которые иначе как мистическими не назовешь. Вот и с вами Господь меня свёл.

11

Из-за горизонта, на встречной полосе, появился черный джип и стал сигналить фарами. Я сказал водителю:

Лимузин притормозил, спец-водитель вышел из авто, держа правую руку на подмышечной кобуре. Из джипа выскочил Федор, сказал что-то нашему телохранителю, наверное пароль, тот кивнул и открыл дверь со стороны Бориса. Мы попрощались с Викторией, пытаясь не обращать внимания на кислое выражение лица девушки, пересели в джип и понеслись на сумасшедшей скорости по шоссе в противоположную сторону.

Голова наполнилась вопросами, они там рождались, наслаивались, толкались, сея в душе неприятную дрожь и страх. Там было нечто от сумбурных «верю ли я в Бога?», «зачем Бог позволил быть такому количеству зла?», «зачем нужно посредничество церкви, когда Бог и так слышит каждую молитву?» — до «а что мне за это будет?» Когда генеральский джип свернул с шоссе на щебеночную дорогу, и мы углубились в лесную чащу, страх мой достиг апогея. Тут меня и закопают, прошелестела в голове подленькая мыслишка. Федя, почувствовав смятение в наших с Борькой рядах, воскликнул:

Потом в конце щебеночной дороги, на просторной полянке, чуть не из-под земли вырос дом. Потом, как в дурмане мы с Борей тащились от автомобиля до дверей — будто свинцовые гири на ноги повесили. Потом — провал в сознании, головокружение, может быть даже обморок. Чьи-то руки поднесли нам ковшик со святой водой, мы по очереди отпили, пришли в себя.

Потом в келье старца мы исповедовались. Когда епитрахиль накрыла мою голову, а тепло от руки священника проникло сквозь ткань и согрело затылок, по моим щекам текли слезы, но я их не стыдился. На душе возникла чистая тихая радость. Несмотря на полумрак кельи — там горела одна-единственная свеча — мне показалось, будто всюду разлился свет. Сияло всё: моя улыбающаяся физиономия, одежда, пол подо мной, стены, потолок. Свет вылился наружу и осиял всё-всё, вплоть до горизонта, до высоких небес, достигнув каждого человека, которого я знал, и даже врагов, которые в тот миг перестали быть врагами. Никогда еще ничего подобного со мной не бывало!

— Кто знает, может, я эту ночь до рассвета не доживу — как видите, стар я, каждое утро встречаю новый день, как чудо. Что сейчас скажу, говорил и вашим начальникам, и они меня услышали. Как я понял, вас Господь осыпал дарами: кому даровал силу ума, кому — воинскую храбрость. И это хорошо, потому что всё, что от Бога — благо. Но есть и опасность, детки. Враг человеческий на одаренных людей не просто мелких лукашек насылает, а князей тьмы — и вам с ними придется вести брань до конца жизни. И не дай Бог, чтобы у вас возник помысел, что это вы сами по себе такие гениальные. Да не будет сего! Как примете такой помысел, так вам и конец — все дары Господь отнимет, а вы станете нагими от дел благих и беззащитными. Могут прийти пьянство, наркомания, разврат. Вот что сказал Бог устами пророка Иеремии: «Напойте его пьяным, ибо он вознесся против Господа; и пусть Моав валяется в блевотине своей, и сам будет посмеянием» (Иерем. 48:26). Видите, что бывает за превозношение? Наказание позором! От мысли «я такой гениальный» до падения в лужу с нечистотами — один шаг. А вы так помышляйте о себе: «Я страшный грешник, а Господь по милости Своей дарует мне блага. Помоги, Господи, не закопать таланты в землю, а преумножить, чтобы прославить Тебя!»

— Сейчас в мире происходят два противоположных течения. Враги Божии готовятся к приходу антихриста — и притом, весьма серьезно и упорно. Мы же, православные, вымаливаем у Господа Иисуса восстановление Монаршего Престола на Святой Руси. Пока Бог уготовляет пути Царя грядущего, пока сохраняет его втайне от врагов, мы обязаны — кроме усиленной молитвы — сами готовиться послужить Царю грядущему. Ведь когда Царь воссядет на престол, ему должны будут служить верные дворяне. Вот к этому Господь и готовит вас. Отсюда и ваши дары от Бога. У нас, у старичков, существует своя внутренняя связь, беспроводная, молитвенная. По ней мне отовсюду приходят сообщения: не только вас, но тысячи молодых людей Господь пробуждает от сна духовного и призывает на великое служение. Так что, дорогие мои, благословляю вас и я, убогий Иоанн, именем Господним. Благослови вас, Господи!

— После причастия. — Старец встал и повел нас в церковь.

— Отец Иоанн, я рассказал вам о своих чудесах, но рассказал не всё. Дело в том, что я многого не знаю, кое-что мне нужно объяснить.

— Когда в Лавре после молитвы с бабушкой, я приложился к раке с мощами преподобного Сергия… Не знаю, как сказать… Ну, в общем, я будто в обморок упал. Только не упал, а… меня бабушка вела под руку, а я шел как робот.

— Тогда вроде бы ничего. А вот после… И особенно после исповеди и сейчас, после причастия, — стал вспоминать… В общем, сначала я погрузился в ад. Я горел в огне, а вокруг много людей с выпученными глазами кричали, извивались. Вокруг летали страшные существа с черными крыльями и тыкали в нас длинными пиками, радуясь, что мы страдаем еще сильней. А когда боль и страх дошли до предела, по лучу света спустился ангел, подхватил меня подмышки и поднял наверх. Туда, где сияло синее небо, откуда лился яркий свет. Там я бродил по райскому саду среди красивых людей, среди садов, высоких цветов, по шелковой траве. Я спрашивал ангела, как избежать адских мучений, и попасть в этот прекрасный рай. Ангел голосом бабушки сказал: научись жить по-христиански, храни мир в душе, возлюби Спасителя, и держись за Церковь.

— Отец Иоанн, это у меня сейчас прояснилось. Еще пару часов назад в голове была полная каша и миллион вопросов. Что вы со мной сделали?

— Да, именно проснулся, — сознался я, прислушиваясь к внутренним ощущениям. — Благодарю! И еще кажется, что мир, который был в душе там, в раю — вернулся. Очень хотелось бы, чтобы навсегда.

Вышли мы от старца в необычном состоянии души и тела. Вроде бы от горьких слов печаль засела в груди, но радость от Причастия заливала светом нас и все вокруг. Мы пережили бессонную ночь, а в теле и в душе плескалась бодрость. Уезжали из святого места в мир, полный зла и соблазнов, а вера в счастливое будущее росла и крепла с каждой секундой.

— Ты имеешь в виду завершение Евхаристического канона: «И да будут милости Великого Бога и Спаса нашего со всеми вами...» Это когда мы делали поклон.

— И что же тебя так удивило? — спросил я, который на литургии видел только свет, льющийся из алтаря, и чувствовал пронзающий страх Божьего присутствия.

— Ну-у-у, брат, это ты в пре-е-елести! — воскликнули мы с Федором. Только недавно узнали, что такое «прелесть», почему надо осаживать не в меру возомнивших о себе, поэтому чуть что, применяли эту вербальную дубину при каждом удобной случае. Для смирения.

— А что и вправду — на десять сантиметров? — изумленно прошептали мы с Федором. — Здо-о-орово!

12

Если бы не эти тектонические глубинные процессы, новости, которыми осыпали близкие, повергли бы нас в жестокое уныние. Наши отцы сходу записали нас в предатели. Обозвали мажорами и чуть ли не плюнули в лицо, с высокомерным презрением и пролетарским негодованием. Мой отец еще, со злой пьяной усмешкой выпалил:

— Я же предупреждал, что мы бабушку больше не увидим, — спокойно напомнил я. — А ты с получения телеграммы так и пьешь? Остановиться не можешь?

Тот час, прихватив сумку через плечо с вещами и книгой, вышел из дома и направился на автовокзал. Сел в автобус и отправился в бабушкино село. В дороге сама собой вспыхнула молитва о упокоении новопреставленной, составленная из отрывков канонических молитв с добавлением моих собственных, вдохновенных. Так что приехал в село в состоянии мирном. На остановке автобуса меня встретила женщина с загорелым лицом, в черном платке на голове. Она смутно напоминала мне бабушку и еще старую фотографию, которую она как-то показала.

— Почему ты, Света, бабушку крестной зовешь? — едва оправившись от ошеломления, спросил у энергичной женщины. — Разве она тебя не удочерила?

Не заходя в дом, прошли на кладбище, и там сразу увидели свежую могилу с дубовым резным крестом, усыпанную полевыми цветами. Света зашмыгала носом, потом взвыла и принялась рыдать в голос. Я же, словно окруженный звуконепроницаемой стеной, стоял у креста, касаясь теплого дерева рукой и разговаривал с покойной.

— Да, Юрочка, это я водила тебя тогда по раю. Крепко молилась о тебе, вот Господь и позволил нам такое чудесное путешествие. Зато оттуда вернулся ты вполне себе верующим человеком. А сейчас я нахожусь как раз на том самом месте, где мы с тобой стояли. Тут стало еще красивей, чем раньше. Ты уж постарайся, Юрочка, до последнего вздоха пребывай с Богом. Тогда и ты сюда попадешь. А я пока приготовлю для тебя красивый дом, садом обсажу, птиц приглашу. Тут и детки твои будут жить и нас радовать.

— Помолюсь, Юра. Обязательно. Ты передай отцу, что я его простила и люблю его, как в детстве, когда он был таким красивым добрым мальчиком. Я всех вас люблю.



Может быть в связи с отсутствием генерала, а может, просто время пришло, только вызвали меня на суд. Не совсем настоящий, а товарищеский, но все равно весьма неприятный. Разумеется, согласно инструкции, я оповестил о суде Федора и начальника службы безопасности академии. Они меня как положено подготовили. Собрался, так называемый, дворовой актив в подвале соседнего дома, в помещении объекта гражданской обороны, проще говоря, в бомбоубежище.

Вообще-то смотрящим он назначил себя сам. Ввиду отсутствия преступных группировок, наблюдать, разводить, решать споры полагалось охранной фирме генерала. Но Седой, которому удалось уйти от уголовной ответственности, не входя в сообщество законопослушных граждан, видимо, жаждал реванша. Единственное место, куда его приняли, был завод, на котором работал мой отец, но и там ценили его только за умение найти водку в любое время дня и ночи, пронести через проходную и разлить по стаканам ровно по утвержденной бригадиром ватерлинии.

— Значит, умный теперь! Да? — взвился мой давнишний недоброжелатель по прозвищу Тихоня. В школе он был двоечником, второгодником, на халтурах вечно бездельничал, все у него падало из рук, поэтому он стал мелким пакостником и перманентным завистником.

— А разве ты не поступил в академию? — прошипел Седой. — Разве не стал мажором? Что скажешь, после академии будешь на заводе работать?

— Тогда объясни, как ты дезертировал из армии? Разве тебе не твои мажоры помогли отмазаться? — задал вопрос парень по прозвищу Челя.

— Не твое дело! — вскричал Челя. — Ты от вопроса не уходи! Так ты дезертир?

— Не твое дело! — истерически заорал Челя.

— Итак, отвечаю на вопрос о службе в армии, — начал я. — Вы, наверное, не знаете, сейчас можно за небольшую мзду купить в министерстве обороны мандат на поимку уклонистов и дезертиров. Этим пользуются именно мажоры, чтобы нагадить или отомстить неприятелю. Вот один из моих врагов с этим мандатом в кармане и воспользовался возможностью устранить меня, как своего конкурента. Если бы меня не приняли в академию, я пошел бы служить в армию добровольно. Только академия освобождает от срочной службы, потому что там на военной кафедре дают военное образование, что позволяет выпускникам по окончании получить офицерское звание. Когда мои приписные документы из военкомата прибыли в нашу воинскую часть, там была справка об освобождении от срочной службы. Меня сразу и освободили. А тот мажор, который предал меня, сам получил возмездие и сейчас отбывает срок в местах столь отдаленных. Еще вопросы есть? А то у меня самого появились…

— А сейчас, когда вопросы ко мне кончились, — произнес я громко и уверенно, — появился вопрос к уважаемому Седому. Наверное слышал, что за обвинение в предательстве нужно отвечать? Я, конечно, не стану вызывать тебя на дуэль, не стану бить тебе лицо. …Хоть если честно, очень хочется. Но не буду. Ответь ты, Седой, на мой вопрос. Уверен, это будет интересно всем присутствующим. Итак, почему именно сейчас, когда генерал лежит в госпитале с ранением, а Челя сбежал из тюрьмы, ты решил меня обвинить в предательстве? Вы что, решили на пару с ним сколотить свою банду, а я стал для вас препятствием? А кого в свою банду решили переманить? Уж ни тех ли своих друзей, которых генерал принял в свою охранную фирму?

— Что? — усмехнулся я. — Убьешь меня?

— Всё тебе, неуважаемый Седой, неймётся, — вздохнул я сокрушенно. — Какой-то ты неспокойный, нереализованный. Ну ладно, а теперь попрошу глянуть на это. — Я достал из наружного кармана пиджака компактный прибор, размером чуть больше спичечного коробка. — Это рация, передающая в офис генерала и в службу безопасности академии все наши переговоры. Снаружи Седого и Челю ожидает автомобиль, который примет этих незадачливых революционеров, они будут преданы суду настоящему, законному. Остальные могут быть свободны.

— И так будет со всеми, кто попытается помешать государственной безопасности! — резюмировал я на прощанье.

Ну вот и преодолены последние препятствия. Отзвучал последний смех, высохли пролитые слезы, погасли обиды, на смену канонически необходимых страстей, пришел академический зуд: что за поворотом, что день учебный нам готовит. Примерно, как в армии майор Рокотов, так и в академии Илья Сергеевич, отобрал десяток «любимчиков» и взял над нами личное шефство.

Академик вышел из-за кафедры и ссутулившись прошелся вдоль длинной классной доски, наверное, углубившись в обширные закрома памяти.

По рядам полупустой аудитории прокатился шепот. Каждое слово академика находило в наших мозгах, в наших сердцах согласный отклик.

— Только один. Время у нас на вес золота.

— Конечно! Об этом волноваться не стоит. Наша программа обучения утверждена на самом высоком уровне. Соответственно и диплом вы получите самого высокого ранга. К тому же любой из вас может получить звание доктора наук с возможностью преподавать в должности профессора. Но, повторяю, преподавать вам будут одни, а принимать экзамены и выставлять рейтинг — другие ученые. Как сказал один бородатый ученый: «Практика — критерий истины». Так что мы вас будем готовить именно к реальной живой практике.

— Кроме усвоения необходимого объема знаний, вам предстоит стать аристократами в самом подлинном значении слова. Вы научитесь музицировать, рисовать, писать романы, эссе, доклады. Но не только. Вы научитесь управлять трудовым коллективом, командовать воинским подразделением, виртуозно водить автомобиль, танк, самолет, вертолет. Вы научитесь стрелять снайперски, защищать людей от бандитов и террористов. Станете свободно разговаривать и читать на нескольких основных иностранных языках. Словом, любого из вас возьмут на работу на любой уровень. А что позволит вам успешно выдержать такую мощную систему обучения?

— Ни в коем случае! — возвысил голос академик. — Вы все в этой аудитории воцерковлены, поэтому нам будет помогать Господь. А вы еще должны помочь воцерковиться остальным студентам нашей академии. И не вздумайте сомневаться в нашем успехе. С нами Бог. Господи, благослови!

— Господа, позвольте на практике продемонстрировать вам подачу учебного материала. Вы получите саженец, из которого со временем вырастет ствол дерева. А уж на стволе вы сами выпустите собственные ветви с листочками. Не надо ничего записывать, все преподанные вам знания, впитаются непосредственно в мозг.

— А сейчас я расскажу историю человечества за семнадцать минут.

Так, или примерно по такому принципу, нас принялись обучать, эффективно, энергично и увлекательно. Концентрат знаний поступал в лабиринты мозга, таинственно распределялся по строго отведенным для каждой категории ячейкам. Под воздействием обильной благодати засеянные семена прорастали в ростки, затем в деревца, потом в целый лес, впрочем, весьма аккуратный, просторный, пронизанный животворным светом.

Довольно часто нам приходилось преодолевать «мертвую точку», поднимаясь на более высокий уровень «второго дыхания». Каждый день мы с Борисом вспоминали первый опыт вышеестественного состояния, который пережили в гостях у старца Иоанна. Может быть потому, что на протяжении всего обучения мы пребывали именно в таком состоянии души и тела. Ни за что мы бы не выдержали такой ритм обучения при двухчасовом сне, если бы ни помощь преподобного Сергия Радонежского, который внимательно взирал на нас с иконы, привезенной из Лавры.

Впрочем, то же самое впечатление выносили с литургии все прихожане, о чем делились с нами на праздничной трапезе. Борис поборол в себе привычку следить за ногами старца, которые просто обязаны были отрываться от пола, потому что научился входить сердцем в состояние «духовного резонанса», когда все прихожане во главе со священником становились единым организмом, одной душой, устремленной в сияющие Небеса.

ЧАСТЬ 2

Пролетел учебный год, вместивший в себя два календарных. То есть, когда студенты академии несли тяжелый крест в течение долгих месяцев, время тащилось, как раб на каменоломни под жгучими ударами бича. А после, после того, оглянешься назад — два года пролетели, как стриж над полем, и появляются в мозгу головы мысли о времени, пространстве и в конечном счете о вечности. Происходит эта неспешная сакрализация, конечно, после преодоления промежуточного финиша, то есть, в настоящем отпуске. Ненастоящий тоже у нас был между годами календарными, только провели мы его, хоть и без учебных часов, но в заграничных поездках и на военном полигоне.

И вот мы уже едем на автоматическом мобиле, по-научному, машине, в сторону путешествий, приключений и обуяния солнечной негой, то есть на юг. Едем не торопясь, подменяя друг друга за рулем. Едем, сдерживая бурление в душе, чувствуя упругие порывы ветра свободы. И как водится, оглядываемся назад, подводим итоги.

Из всего перечисленного напрашивается вывод: значит так надо, терпи, жди, погружаясь с головой в мощный поток знаний. На помощь приходит из древности мудрый Соломон, который утверждал: «во многой мудрости много печали; и кто умножает познания, умножает скорбь». Увы, без печали и скорби в этой земной жизни никуда, особенно, если тебя поднимают на державный уровень. Чем выше поднимаешься в небесные высоты, тем личные земные пристрастия умаляются до микроскопических размеров, которые как утверждает высшая математика, за малостью величин, отбрасываются.

Это и меня очень заинтересовало, как хронического исследователя жизни, особенно в части ее простоты и безыскусности. Борис так же загорелся этой идеей, и ему приелся научно-технический глобализм. Ох, не знали мы, во что выльется это наше стремление, и чего будет стоить нам практическое опрощение образа жизни.



Вспоминаем просьбу-приказ уважаемого профессора геологии и собираемся на самолет до Иркутска. Оттуда на автомобиле на северо-восток в сторону границы с Якутией, потом на вездеходе в самую глубину таёжной глуши, где нас встретили геологи. Этот маршрут нам заранее организовал профессор, поэтому все препятствия мы преодолели в неплохом режиме. Доставили нас геологи почти до самого поселка, на карте неотмеченном, вручили рацию, сухой паек на всякий случай, бросили на нас прощальный взгляд, полный сочувствия, да и укатили домой в синем облаке выхлопных газов.

Наступила тишина, да такая, что в ушах несколько минут стоял звон. Чуть позже звон изменил тональность — это комары с мошкарой окружили наши избалованные югом тела. Мы опустили защитную антимоскитную сетку с полей шляпы до самых плеч и, оглянувшись, разглядели среди густой хвои подлеска две пары любопытных глаз. Как заправские путешественники, мы хлопнули себя правой ладошкой по сердцу, подняли руки в жесте доброй воли, вроде как мы одной крови, братья навек, мы принесли вам мир и все такое. В кустах пихты произошло осторожное шевеление, послышался приглушенный шепот, и вот на поляну нам навстречу выходят две девушки. Видно, как страх борется в них с девичьим любопытством, но наши добрейшие улыбки первопроходцев убеждают девушек в благонадежности, и вот мы жмем друг другу руки, знакомимся. Русоволосая — Варя, блондинка — Ольга.

Речь девушек отличалась вкраплениями старинных слов, вполне привычных нашему слуху вследствие регулярного чтения Евангелия и Апостола на церковно-славянском. Профессор предупредил меня, что это никакие не «старообрядцы, именующие себя: древлеправославные христиане иже священства не приемлющие», а обычные православные люди, только исторически сложилось им пребывать в глуши, но они весьма ценят свою автономность и независимость. Вскоре, мы уже не замечали особенностей речи, непривычного поведения, девушки признали в нас своих и вполне открылись. Но ружья привычно держали наготове, очень хотелось думать не для нас. Все-таки кругом тайга, звери и, кто знает, может беглые зеки и прочие искатели золота, пушнины, приключений — успокаивали мы себя.

Так само собой выросло поселение из шести деревень, а в восьмидесятых пришли миссионеры, построили церковь, отрядили священника, и жизнь у них стала совсем прекрасная. …Пока не открыли в этих краях богатые запасы нефти и газа. Пока не заговорили об уничтожении поселка — он оказался на трассе трубопровода. Самым участливым из пришельцев оказался наш профессор, он пообещал похлопотать в столице о сохранении столь уникального заповедника.

— И чтобы у меня ни-ни! Слышьте, егозины шалопутные!

— Знаю все про вас. Неча мне никого расспрашивать. Это я для острастки, чтобы в узде себя держали. Молодежь ить… А так, что не погулять незамужним девкам с молодыми парнями. Они вроде добры молодцы, раз уж сам профессор их прислал.

И что интересно — ни одного комара, ни крошечной мошки рядом не было, зато птички устроили нам токкату и фугу ре минор Баха с плавным переходом в Оду к радости из 9-й симфонии герр Бетховена. Словом, природа всячески благоволила нашей прогулке, что несколько успокаивало. Дело в том, что мы с Борисом не были избалованы девичьей скромностью и чистотой, скорей мы привыкли к агрессивному поведению подруг и ежеминутной готовности к отпору их Евиных претензий, которые как известно, изгнали человечество из рая и свели по смерти в ад. А тут!.. Милые девушки, нежные и скромные, такие светлые и доброжелательные — нет и нет, вопил наш разум возмущенный, не может быть!, это сон!, тут кроется какой-то коварный обман!, будь осторожным... А девушки легко ступали рядом и, подобно дамам из светского общества, развлекали нас приятной беседой.

Поначалу-то мы, несколько ошеломленные, пытались аккуратно отвечать на вопросы селянок, только вдруг меня прорвало:

— Это… это инженер, что кабель электрический нам провел, всё он. — Смутившись, пыталась оправдаться Оля. — Он обозвал нас «темными», еще «деревенщиной», и стал рассказывать о жизни на Большой земле. Мы сначала всё, как он велел, записали, потом выучили. Простите, если мы вас расстроили, думали, вам приятно будет.

— Ой, что вы, — схватилась за голову Оля, — конечно, нет! Пусть мы будем темными, только не это.

— Ну уж нет! С этим у нас строго! — Покраснела Оля и опустила глаза. — Кстати, наши мужики того — как вы сказали — инже-негра прогнали, как только он закончил свою работу и принялся по селу хаживать и девок смешить. А может даже и побили слегка, кто их знает…

— Слушай, Юрка, — возмутился Борис, — кончай, в самом деле! Ты совсем уже смутил хороших девочек! Давай лучше подышим чистым воздухом и послушаем первозданную тишину.

— Это вы нас простите, — прошептали девушки.

— Не пугайтесь, это наш Тузик шалит, бельчонок махонький. Он вас приветствует.

— Мы бы рады, только нам не позволительно, — вздохнула Варя. — Мы с Олей как-то раз подобрали олененка, хорошенький такой, глазастый. Принесли его в поселок, откормили, подлечили… А потом с волчонком то же было. Ему от старших досталось. Волчица, она ведь, как появится у нее новый помет, прежних своих детей к себе не подпускает. А может и задрать, если прошлогодний волчонок к малышу приблизится. Что поделать, тайга! А потом беда случилась. Наши охотники нашли в лесу нашего растерзанного оленя, ну и волка тоже. Они подросли и в лес убежали. А там их свои же приняли за чужаков и… порешили, бедненьких. С тех пор нам даже приближаться к зверям не позволяют, чтобы от них человеком не пахло. Что поделать, тайга… Она живая, умеет себя защищать.

— Да, да, это так! Природа создана Богом, как вполне самодостаточный организм. И пока человек, пораженный гордыней, не вмешивается в деятельность природы, она живет по законам, установленным Творцом. Вас пока едва коснулась разрушительная сила цивилизации, но она уже рядом, уже наступает. Сейчас вы, милые барышни, прекрасны именно своей природной естественной чистотой. И вас необходимо защищать от разрушительной силы. Вот почему профессор геологии нас прислал в ваше богомзданное место. Только что мы, крошечные создания, особенно в сравнении вот с этим величием, — я обвел рукой тайгу, — что можем мы? Что?.. Скажите, девушки, вы посещаете церковь?

— Ну, пожалуй, так строго наказывать, тоже не вполне правильно, — рассуждал я вслух. — Невольник не богомольник. Я сейчас не про это. Меня интересует, принимаете ли вы участие в соборной молитве? Конкретно вы, две простые девушки, молитесь ли вы о сохранении вашего чудесного поселка?

— Тогда вот что, — сказал я негромко. — Господь сказал: «если двое из вас согласятся на земле просить о всяком деле, то, чего бы ни попросили, будет им от Отца Моего Небесного, ибо, где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них» (Мф.18:19-20). Испросите благословения у вашего батюшки молиться каждый день о сохранении вашего села. И прямо сейчас мы вчетвером молча помолимся, а там что Бог даст. Просто, понимаете? «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, защити нас и сохрани наш дом!» Или Пресвятой Богородице, примерно так же. Или своим святым, кого особо почитаете. Ну как, давайте начнем? Молча, про себя.

Стоило нам присесть на теплые сиденья, как со стороны леса появился бородатый мужчина, судя по внешности, геолог. Он поздоровался и протянул мне радиотелефон.

— Ну что, Юра, теперь понял, что это за место! — заговорила трубка голосом профессора.

— Юра, этот паренек, который догнал вас и передал трубку, мой ученик Вася. Весьма талантливый человек.

— Васенька сейчас познакомит тебя с документами. Это насчет изменения трассы. Будем считать, что наши молитвы услышаны. Мы, наконец, получили разрешение правительства на обход поселка трассой в пятьдесят километров северо-восточней. Так что всё объясни селянам и успокой. Да, насчет отчета! Пусть в произвольной форме, но сделай. С Богом!

— Наши молитвы услышаны, — произнес я голосом Левитана. — Трассу перенесли. Поселок будет сохранен. Слава Богу!

— Однако, отчет, — напомнил Василий. — Мне велено получить и доставить как можно скорей.

— А нам что делать? — спросил Борис.

— Благослови, отче, — поклонилась девушка.

У озера мы с девушкой остались одни. Тишину иногда нарушали всплеск воды от хвоста крупной рыбы, да задумчивое причитание невидимой птицы. Помолился как смог, перекрестился и включил диктофон.

3

Решил записать все впечатления и размышления. Уверен, что именно того ждет от меня уважаемый профессор. Почему? Во-первых, нет сомнений в том, что всю научную, так сказать, рациональную часть проблемы профессор изучил досконально, и в этой части от меня не ожидается ни уточнений, ни анализа. Во-вторых, да простит мне уважаемый ученый, но необходимо отдавать отчет в том, что он прибыл в поселок с Большой земли, будучи отягощен мощным грузом знаний при — еще раз простите — минимальной вере в Бога и Его промысел. В-третьих, я, убогий Юрий, призван в Академию из пролетарского социума, намоленный и наученный бабушкой той самой вере, какая встречается у детей, людей простых и наивных, так сказать, «чистого листа», на котором пишут только истинные Богомданные слова. Отсюда несколько импровизационный стиль данного отчета.

Девушки, которые сопровождали нас, рассказали, что был тут у них некий мутный человек, который научил их светской болтовне, насчет меню ресторанов, сортов шампанского, модам сезона и прочей ерунде. Во-первых, девушки это восприняли не больше, чем развлечение, чуждое им, а во-вторых, этот человек был отторгнут мужчинами поселка и изгнан вон, как соблазнитель. Так, местные жители сами держатся чистоты и защищают ее.

Скоро я вернусь в обычную жизнь. Там придется ежедневно общаться с обычными эмансипированными женщинами. Скорей всего, зная агрессивную природу этого явления, будем терпеть, не в силах сломать вездесущую гордыню ума. Но, уважаемый профессор, мы с вами отныне постоянно, скорей всего невольно, станем сравнивать наших женщин с этими, заповедными чистыми девами. Как музыкант поверяет тональность своего инструмента эталонным звучанием камертона. Наверное, это станет для нас своего рода утонченным мучением. Так страдал праведный Лот в Содоме, погрязшем во грехе, — ничего не мог поделать, лишь терпел, молился и ждал освобождения. Только верю и надеюсь, что это всё неспроста. Не зря профессор геологии был послан в заповедный поселок Божиим промыслом, не зря послал сюда нас с Борисом и не зря сейчас делаю отчет. Быть может, удастся не только поселок сохранить, но и наших женщин вразумить, или хотя бы детей, внуков.

PS Перед тем, как передать диктофон с записью отчета Василию, я перечитал рукописную версию, сделанную Олей. Воистину, этой девушке нет цены — и когда она всё успела! Притом совершенно молча и вполне профессионально, без единой ошибки. Какие люди, профессор, это чистое золото!





Я и сам, гуляя по лесу, делая отчет профессору, благословляясь у батюшки, приветствуя местных жителей, непрестанно мысленно разговаривал с Олей, а иногда не только мысленно. Видимо всё время пребывания в поселке моё сознание действовало сразу в нескольких направлениях, в нескольких плоскостях. И не факт, что анализ наблюдений для отчета был главным делом. Лично меня, захватили душевные переживания по поводу окружающей вселенной и последствий всего этого для нас с другом. Отсюда моя внешняя рассеянность, отсюда внутренняя сосредоточенность. Скорей всего, если бы не сообщение о спасении поселка от переселения, меня бы уже посчитали ненормальным. Но нет, деревенские смотрели на нас с Борей вполне дружественно, без издевки, без вполне нормального недоумения. Я же парил между небом и землей, упиваясь радостной причастностью к заповедной красоте. Дышал и не мог надышаться чистым воздухом. Смотрел вокруг и внутрь себя, и не мог налюбоваться естественным природным совершенством. Совсем недавно, несколько часов назад, я был чужаком, инородным телом, пришельцем, которого положено встречать с ружьем наизготовку. И вот я живу этим, вписавшись без помарок в общую картину гармонии.

Как-то вполне естественно, без слёз и долгих прощаний, без сожаления и обещаний, покинули мы заповедный поселок счастливых людей. Только девушки напоследок осияли нас долгим светлым взглядом, только суровые мужи и улыбчивые женщины вскинули руки в прощальном жесте мозолистых рук, только дед Трофим и батюшка размашисто перекрестили нас на дорожку… И вот мы уже сидим в гулком салоне вездехода, цепляясь руками за прыгающие сидения… И вот мы уже летим самолетом, сходим по трапу в Адлере и пересаживаемся в автомобиль, терпеливо ожидающий нас на стоянке — почти всё время молча, по привычке, наверное. И только на первой остановке где-то в донских степях, глотая подзабытый кофе, жуя пирожки с капустой, обнаруживаем в себе желание разомкнуть уста.

— Ты заранее переживаешь? — говорю что-то ненужное.

— Есть что-то, конечно, — сознаюсь будто в чем-то постыдном. — Главное не делать никакого сравнения. Там одно, а здесь — другое.

— Было. Только чувство долга перевешивало и возвращало на прямую дорогу.

— Ага, так хорошо, что прыгать от радости хочется. — Я кивнул за окно, где проплывали ряды торговых лотков с орущими во всю глотку пьяными зазывалами, прыгающими по жирной грязи и мусору. — Разве можно не радоваться вот этому!

— Дальше будет так, как нужно.

— Богу, старцу, академику, профессору, стране.

— Где-нибудь в конце второго абзаца. И чем нас меньше, тем Богу угодней.

5

— Я смотрю, вы сейчас подъезжаете к Воронежу, — заскрипела старческим голосом академика трубка. — Э-э-э, прости, Юра, здравствуй, и всё такое.

— Есть у меня один хитрый прибор слежения. Тебе, наверное, говорили о нем. Гм-гм… Прости, у меня к тебе еще одна просьба.

— Увы, да, — в трубке сквозь щелчки послышались неясные звуки, похожие на подавленный всхлип, нервные шаги по паркету, шуршание бороды по микрофону. — Всё необходимое для вашей командировки мы тут уже подготовили. Задача следующая: вариант первый — убедить и добровольно привезти обеих беглянок домой, вариант второй — в случае упорства, задействовать вариант Б, с использованием спецсредств и спецрейса. Вам будет помогать «наш человек на Пикадилли», он встретит вас в Хитроу и все что нужно устроит наилучшим образом. А сейчас двигайте в сторону Домодедово, там вас ждет наш человек… на Тверской.

— По-моему, ты о Дине с ее строгими родителями забыл, — предположил я.

— Давай, будем считать поручение академика репетицией перед твоим спасением Дины. …Или сдачей. В любом случае, мы победим.

Как всё в последние месяцы, наше путешествие на берега Туманного Альбиона произошло в скоростном режиме максимально отлаженной системы. Помнится, на военной кафедре, нас учили рассчитывать маршрут по секундам. Видимо, и в нашем случае, время на раскачку и, скажем, на внедрение в среду аборигенов, в расчет не входило. Мы неслись по накатанному скоростному шоссе с вихревой скоростью. Наше время стоило очень дорого, от нас ожидали немедленных результатов. В правительственном лайнере вместе с нами, но за непроницаемой перегородкой, находились дипломаты. Мы с Борисом и с каким-то молодым крайне серьезным человеком в штатском уединились в отдельном купе, получая инструкции. Увидев, что мы рассеянно киваем, не особо вслушиваясь в его наставления, он спросил:

— Предлагаю послушать анекдот, который кое-что вам объяснит, — сказал я, глядя на синее небо за иллюминатором и пенистые облака под нами.

— Петька спрашивает у Василия Ивановича: — Василий Иванович, что такое диалектика, логика и философия? — Ну как тебе объяснить? Вот видишь двух мужчин. Один грязный, другой чистый. Кто из них в баню идет? — Грязный. — Нет. Он потому и грязный, что никогда в баню не ходит. Это диалектика. — А что такое логика? — Видишь двух мужчин. Один чистый, другой грязный. Какой в баню идет? — Чистый. — Нет, он чистый, а в баню идет грязный. Это логика. — А что такое философия? — Какой из них идет в баню? — А кто ж его знает. — Вот это и есть философия.

— Ну и ладно, — сказал я, — значит и не надо.

— Разве только, для расширения кругозора… — Почесал я затылок, отхлебывая чай. — Когда человек, подобно Петьке, осознает свое скудоумие, он смиряет гордыню ума. В таком состоянии ему на помощь приходит Ангел Божий и ведет его по жизни, самым правильным прямым путем, уберегая от ошибок. Только в таком состоянии человек побеждает.

— По легенде, вы, ребята, сыночки аллигатора, — усмехнулся шутке резидент, — приехавшие сюда учиться и продолжать бизнес отца. А сейчас едете в гости к тетушке с кузиной, навестить, передать пирожки с капустой и выпить чаю с молоком. Здешние жмоты на более серьезное угощение не способны. Ну разве только, за ваш счет в ближайшем пабе.

— Здесь, Юра, приезжие очень быстро забывают происхождение и перенимают не лучшие обычаи местных товарищей. На случай, если вас выставят за дверь, я снял квартиру в соседнем доме. Кстати, денежные средства для милых невинных развлечений у вас в кармане пиджака, там же телефон с записной книжкой с адресами и телефонами и ключи от ваших апартаментов. Если понадоблюсь, звоните, буду скоро. Не получится по-хорошему, будем работать вариант Б. Ну вот, ребятки, вы и дома, так сказать. Стучите вон в ту дверь, — показал он в окно, — и откроется вам. А мне сегодня еще троих шпионов устранять. Шучу! Только двоих… Hi-hi…

Спустя минуты две, дверь открылась, и на порог из полумрака выступила Виктория. Она не улыбнулась, не бросилась мне на грудь, только прошептала «здравствуйте» и отошла в тень, пропуская нас вовнутрь. Из гостиной вышла женщина неопределенного возраста, Вика представила нас. Имени леди мы так и не услышали. Впрочем зачем, академик нам и так сказал: Варвара. Помнится, когда Борис услышал эти звуки, его передернуло. Мы решили называть ее по имени-отчеству.

— Мы тоже очень рады столь приятному знакомству, — приветствовал я, намереваясь заключить будущую тещу в родственные объятия, но та резво отскочила, выставив щит из растопыренных ладоней.

— Вы зачем сюда приехали, ребята? — спросила Вика раздраженно.

— Ну значит, никогда не уедете, — выпалила Вика. — Мы остаемся тут. Навсегда!

— Да ты погуляй по Лондону, подыши здешним воздухом, поговори с местными…

Вика села в кресло, съежилась, как от боли в животе, и затихла. Молитва у меня внутри пульсировала как свежая обогащенная кислородом артериальная кровь. На минуту в комнате, где сидели мы трое, установилась тишина. Улучив момент, когда на меня никто не смотрел, я перекрестился, сильно впечатав щепоть в тело. Вдохнул Имя Иисуса, чуть задержал в внутри, мягко протяжно выдохнул и заговорил.

— Что же вы там не остались? — подала наконец голос Вика.

— Что же вы не увезли девчонок из глуши? — робко спросила Вика. — Ну не вам, упертым гениям-трудоголикам, так каким-нибудь нормальным парням такие невесты достались бы.

— Просто мы как могли помолились, испросили разумения, на ум пришли слова старца на эту тему, наш собственный опыт с болью и ошибками. — В моей голове вихрем пронеслись воспоминания о мучительных часах раздумий. — И до нас дошло, что увезти девушек на Большую землю, значило бы их погубить. Свободные циничные нравы, магазины с модным шмотьем, клубы с наркотой, повсеместное сквернословие, отравленная еда, вода, воздух, ужасная экология, шум, грохот, ежедневные соблазны и прочие «завоевания цивилизации» — всё это убило бы девочек за несколько месяцев. А там они счастливы в самом высоком смысле слова. Помнишь, у нас была лекция священника-поэта? Как он красиво о Пресвятой Богородице говорил! Он сравнивал Её с дивным прекрасным цветком, который в Божественной оранжерее тысячи лет выращивал Господь для Своего воплощения. Вот и эти девушки — они как цветы в оранжерее, вырви их с корнем, увези в город, поставь на подоконник — завянут, умрут…

— Ты меня свозишь в тот сибирский поселок? — Вика подняла заплаканные глаза на меня.

… И в этой тишине, как резкий визг пилорамы, раздалась фраза женщины:

— Это у вас тут и мрак, и бесов легион! — Вика встала и пошла на мать как пехотинец в штыковую атаку. — Да ты на себя посмотри! Если бы не твои ежегодные подтяжки кожи, ты бы выглядела уже в свои сорок на восемьдесят. Посмотри на ребят, они спокойны и светлы лицом, потому что правы. А ты стала злющей, жадной, завистливой истеричкой! И ты хочешь, чтобы я такой стала! Да не бывать этому! Всё, уезжаю! А ты как хочешь.

— Да кто же тебя спрашивает, — прошептал Борис, набирая номер Михал Михалыча.

Варвара Ильинична спокойно спала на разложенном сиденье, укрытая пледом, с блаженной улыбкой на обрюзгшем лице. Мы с Викой и Борисом под ровный гул двигателей правительственного лайнера с аппетитом уплетали курочку с картофельным пюре и зеленым горошком. Мы снова и снова мысленно возвращались в далекий сибирский поселок, откуда до нас доносился кроткий зов двух прекрасных созданий. Они, скорей всего даже и не ведали, какой переворот устроили в нашей жизни. А за перегородкой члены правительственной делегации бурно отмечали заключение выгодного контракта, но это вовсе не мешало нам отмечать свою маленькую, но очень важную победу.

6

Сначала на Викторию, потом на просыпающуюся тещу, а чуть позже и на меня — стали накатывать волны мистического страха. Я пытался объяснить дамам, что это нормально, так у всех, но меня выдавала собственная дрожь в голосе. Наконец, автомобиль въехал в лес, вырулил на полянку, с разворотом остановился — а тут уж и старец стоит в двух шагах от нашей двери и руки протягивает: милости просим, гости дорогие.

Второй акт трагедии случился уже с участием Виктории. Ее внезапно затрясло, ноги обмякли, лицо перекосило, изо рта вырвался протяжный крик, потом рыдания… Старец, спокойный, с улыбкой и молитвой на устах, положил руку ей на голову, перекрестил — тут и Вика успокоилась, и ее унесла в дом пара черноризцев. Я непроизвольно глянул на водителя, ожидая и от него чего-то подобного, но тот перекрестился, неуклюже обозначил поясной поклон, чмокнул руку старца, с каменным лицом выслушал «благослови тебя, Господи, чадо» — вернулся в салон, плавно тронул с места лимузин и бесшумно скрылся за частоколом деревьев. Из приоткрытой двери дома раздался истерический вопль «пустите, я домой хочу!», следом — дочкино «да когда уже ты замолкнешь!» Старец подозвал пожилую женщину в черном платке, велел меня устроить, а сам ринулся в бой… с нечистой силой. Которую так гостеприимно поселили в душе мои возлюбленные будущие родственницы.

— А разве мы не в доме вашем будем жить? — стал упираться я. — Куда вы меня в лес тащите?

По петляющей тропинке мы пересекли лесополосу, шириной метров пятьдесят, и вышли на просторную поляну. Здесь я насчитал с десяток домов, выстроившихся вдоль прямой улицы. В крошечных огородах возились люди. Мы по очереди подходили то к одному дому, то к другому, нас приветствовали, предлагали кто молочка парного, кто яблочка наливного, а кто попросту посидеть на завалинке, поговорить по душам. Но моя провожатая только руками махала, давала краткую характеристику каждому и упрямо тащила меня в сторону самого дальнего и самого просторного кирпичного дома.

Похлебав щей, почти без аппетита, я решил перед баней и сном, прогуляться по деревне. То, что успела рассказать о деревенских моя провожатая, меня заинтересовало. И вот я прохаживаюсь по чистенькой улочке, заглядываю в огороды, отрываю людей от работы. Только селяне вовсе не раздражаются, наоборот, относятся ко мне вполне уважительно. Меня, как всегда, влечет в народные массы неистребимая страсть исследователя. Да и народ здесь подобрался неординарный, о каждом вполне можно целую диссертацию писать.

Вторым поведал историю исцеления бывший наркоман Гера. Его привез сюда отец, который прослышал о старце, о его чудесах исцеления. Гера к тому времени уже не мыслил себе дня без дозы героина, по ночам нечистые духи снились, звали к себе в гости, мол тут в аду такой кайф получишь, о каком в земной жизни только мечтать можно. Страшно стало Герке, то он отказывался лечиться, а то сам взмолился: отец, вези меня к старцу, не могу больше терпеть, меня уже в ад открыто зеленые человечки зовут. Когда отец его вез на своей старенькой Ладе, сына пришлось привязать ремнями — сам просил, чтобы на сорваться и не убежать. … Ну и чтобы отца не убить — зеленые человечки заставляли. А здесь, стоило Герке увидеть старца Иоанна, как он упал ему в ноги и зарыдал что есть сил: «спаси, святой отец, погибаю!» Отец Иоанн отчитал болезного, в святой источник заставил сорок раз окунуться, потом два часа готовил к исповеди, час исповедовал… Короче, после первого же причастия как рукой сняло — ни тебе зависимости, ни страха смертного, а только тишина в душе и свет, о котором он уже и забыл, какой он. Отец звал его домой, но Гера посмотрел, как тут люди живут, да и сам влился в это святое сообщество, уж очень хорошо здесь, спокойно.

Уже в парилке, истекая горячим потом, подумал я, наверное, так и есть — в прошлом не они сами, а некая невидимая, но вполне явная черная сущность управляла ими, а они сами были как бы в плену. А после излечения, личность обрела свою изначальную сущность, Божиего дитя, любимого и хранимого Господом. Человек, созданный Богом, пройдя извилистый путь искушений, вышел на единственно истинный путь и вернул себе образ Божий. Перед сном молитва моя разгорелась, как большой костер, в который подложили немало сухих дров. Так и вера наша вспыхивает, когда узнаем о чудесах, и тогда благодарственная молитва сама льется из сердца, и тихий спокойный свет заливает душу, тело, комнату, двор и всю нашу расширяющуюся вселенную.

7

— Бывает же такое! — раздался в тиши хрипловатый голос. — Не думал тебя здесь встретить. Впрочем, стоит ли удивляться, когда находишься в эпицентре чудес.

— Ничего у меня не болит, — сказал незнакомец, опустив руки. Сразу обнажились две симметричные дырки на плечах старенького свитера. — Отец Иоанн меня тут вылечил, я почувствовал прилив сил и решил подкачать одрябшие мышцы. Нашел на чердаке пару чугунных утюгов и принялся их поднимать из положения лежа. Да так увлекся, что не заметил, как порвал любимый свитер. Заметил как-то мою гимнастику старец и спросил: «Можешь продолжать, если найдешь в житиях святых хотя бы один пример, когда кто-либо из них качал мышцы». Я, конечно, пролистал почти все Четьи-минеи, но ничего подобного не нашел. Зато набрел вот на что (он достал из кармана брюк блокнот и открыл на закладке):

— Но ты же не отшельник, — сказал я, — к тебе эта немощь вряд ли приложима.

Я внимательней всмотрелся в лицо мужчины, но так и не узнав, только отрицательно помотал головой.

— Так ты секретный агент?

— Что пишешь, если не секрет?

— Да куда мне, — проворчал я. — Я ведь сюда невесту привез. А женатый монахом стать не может.

— Да что вы все меня в попы записываете! — возмутился я.

— Он самый, — кивнул я понуро. — А ты и с ним знаком?

— Тогда тебе должно быть известно, что меня совсем для другого готовят.

— Я два года в академии — у них такой академический год. За это время будто две нормальные жизни прожил. Такой прессинг выдержал, такой мозговой штурм! …Конечно, если бы не молитвенная поддержка старца, если бы не потоки благодати, которые он на нас излил, мы бы и третью часть дистанции не пробежали. А тут, привез моих женщин сюда, посмотрел, что с ними творилось, на себя со стороны глянул… Вдруг почувствовал страшную усталость. Сейчас сижу тут с тобой, на муравья смотрю, тишину слушаю, тебя — а внутри пусто, как в высохшем колодце. И ничего не надо, ничего не хочу. Вот так…

— Ну вот, видишь, сейчас батюшка тебя вмиг мотивирует! — улыбнулся Иван. — Что замер? Иди! Встретимся еще. Не раз.

8





«Ты чувствуешь усталость, опустошение, уныние. Это первые признаки восхождения на следующую ступень. Чтобы это прошло менее болезненно, тебе необходимо усилить покаяние, так чтобы до слез горючих, до рыданий в углу кельи. Ты человек внешне спокойный, что указывает на то, что в глубине души могут бушевать такие разрушительные страсти, как тщеславие, блуд, превозношение. По ощущениям они весьма приятны, даже сладки, но ядовиты, пострашней змеиного яда. Сейчас ты уговариваешь себя, мол, это не так, мне это несвойственно. Никто тебя не осуждает, и я тебя не собираюсь ругать. Но предупреждаю: готовься к благодарному терпению скорбей, тебе это пригодится. И ничему не удивляйся, так надо, помоги тебе Господь!»

А ты, Иван Павлович, говоришь «мотивирует», а ты говоришь «воскресит». А на самом деле меня сейчас предупредили о крупных неприятностях впереди, на горизонте, так сказать. Я взглянул на горизонт, но ничего кроме пыхтящего лесовоза не увидел. Интересно, мой «Шумахер» решится когда-нибудь обогнать этого монстра, или мы так и будем плестись за ним, вдыхая экологически небезупречные миазмы из выхлопной трубы. Видимо, услышав моё немое ворчание, тёзка великого гонщика крутанул руль влево, ударил пяткой по педали акселератора, по встречной полосе обогнал лесовоз и, чуть не задев левой фарой выскочивший из-за пригорка «москвич», вернулся на правую часть шоссе. У меня от столь рискованного обгона сердце чуть не остановилось, лицо же моего водителя даже не дрогнуло. Зато на миг открылся искомый горизонт, мерцающий причудливым отражением солнечных лучей от нагретого асфальта, зеленой ленты придорожной растительности и удивительно плоского неба. Миражи, миражи, повсюду миражи… И внутри меня они же…

Наконец, гулкое безмолвие, повисшее в салоне автомобиля, прервал зуммер телефона.

— Нет, старец обеих оставил у себя, до полного безоговорочного излечения.

— А что вам известно, Илья Сергеевич?

— Не слишком ли много проблем вы на меня взвалили, Илья Сергеевич?

— За верблюда моё особое большое спасибо!



Мама… Никогда я так не называл её, в младенчестве по имени — Ксеня, повзрослев — только мать. Иногда, очень редко, в праздник, она позволяла себе погладить мою голову, прижаться ко мне плечом, но только убедившись, что отца нет рядом, или он настолько пьян, что способен смотреть только в телевизор или в окно, или на пустеющую бутылку. Да, в такие моменты мать будто вспоминала свое главное человеческое предназначенье и как могла проявляла. Она, конечно, любила меня, она, конечно, боялась отца, и чаще всего страх одерживал победу. Мать не способна была устроить бунт, топнуть ногой, ударить кулаком по столу, настояв на своём. С одной стороны, её угнетенная женственность подкупала, вызывая сочувствие. А с другой — когда она, чтобы потрафить отцу, поднимала на меня руку, размахивая ремнем, или отвешивала подзатыльник, оскорбляла грязными словами, — в такие мгновенья сочувствие улетучивалось, а его место занимало острое желание отомстить, уже обоим, беспощадно и жестоко.

Находился повод, вспыхивало новое сражение, я сбегал из дому, возвращался, попадал под горячую руку, меня избивали, снова сбегал, но чувствуя прилив стыда, возвращался домой и порой давал сдачу отцу, особенно когда тот превращался в тупое животное, ни на что не способное, кроме как валяться на диване и нудно сквернословить, угрожая нас с матерью убить, потому что враги революции, разрушители коммунизма и гнусные ревизионисты. В такие минуты я ненавидел отца, мать, себя и всю эту никчемную жизнь, ночью под храп и стоны отца я рассматривал плавающие тени на потолке, строил планы мести, бегства или самоубийства.

Бабушка вывела меня из дома, повела в церковь, мы поставили свечи к иконам, я подолгу вглядывался в лики святых, просил их о заступничестве и помощи. Вышли из церкви спокойными и просветленными, словно в душе загорелся тихий огонек. Мы еще посидели в церковном дворе, прошлись по району, погуляли в скверике — и странное дело — ни одного грубого слова, тем более матерного, я на услышал, наоборот, нам навстречу попадались только добрые люди со светлыми лицами, они улыбались нам, а мы — им, и мне казалось, будто я все еще сплю и досматриваю тот сон, от которого остался в душе приятный след.

— Что их сделало такими? — спросил я.

С той ночи, с того дня, в моей жизни появилась надежда, о которой бабушка сказала, что это самое главное на земле и это то, чего нет в аду. Получается, что я жил до этого дня в аду? Получается, что по лестнице надежды с тех пор каждый день, как по ступеням, я стал карабкаться в Небеса, о которых бабушка мне столько всего рассказала, словно уже здесь, на земле, она жила душой там…

Наконец, обнаружил себя стоящим у искомой двери. Почему-то не воспользовался лифтом, а все семь этажей протопал пешком. Наверное, оттягивал время, наверное, для погружения в прошлое, наверное, для поддержки. Как опытный разведчик и неопытный стукач, прежде чем позвонить в квартиру Бориса, я приложил ухо к прохладному дверному полотну. В помещении или в моей голове после езды в старенькой машине — сразу не поймешь — стоял все тот же монотонный гул. Так ничего полезного для себя и не расслышав, надавил на кнопку звонка, раздалось пение щегла. Дверь отворилась, из полумрака выступил Боря с печальной улыбкой на осунувшемся лице.

— Здравствуй, Боричка! — Хлопнул его по плечу, отодвинул и вошел в дом. — Надеюсь, ты не один?

— Ну и где? — зловеще прошипел я.

— Где тело, труп, останки?

— Если меня сюда послали, значит здесь произошло нечто криминальное. Колись!

Я сел на табурет за стол, налил себе воды. Борис погрузился в мягкое сиденье кожаного дивана и затих. В столовой беззвучно, как привидение, появилась девушка в длинном белом платье. Она присела на диван, прижалась плечом к плечу Бориса, на секунду подняла лицо к свету — и я узнал Варю. Ту самую девушку Варю из сибирского поселка, с которой столь вдохновенно и продолжительно молчал насмерть влюбленный Борис.

— Доброго здоровьичка, — прошептала девушка. — Вы ругаться пришли?

— Я только по дому хожу, привыкаю, — ответила Варя, по-прежнему не поднимая глаз. — Сегодня впервые вышла на балкон. Однако, высоко! Мне тут земли под ногами не хватает. Всё так диковинно!

— По доброй, — кивнула девушка.

— Да, знают, да, — снова кивнула Варя. — А еще батюшка наш благословил.

— Первое, чего ты недопонял, — сказал Борис, — верней, не увидел, — это любовь. После того, как я насмотрелся на сумасшедших дамочек во время нашей так называемой спецоперации, до меня дошло: нет и не может быть у этих ведьм ни любви, ни верности. Как подумал, что и мне придется невесту везти на отчитку!.. А потом в самолете, глядел в иллюминатор на облака — а там всюду лицо Вари. Представляешь, на каждом облаке! Эта девушка заполнила всё моё небо, всю мою душу. И не я, а она будет меня учить, оберегать и спасать. А без Вари я больше жить не смогу. Без них, — Борис показал почему-то на окно, — смогу, а без неё — нет.

— Можно мне? — по-школьному подняла руку девушка. Дождавшись разрешительного кивка Бориса, сказала: — Наш батюшка сказал, что есть два обличья у города: Содом и Третий Рим. Мы сами выбираем, в какой части жить. Я выбираю Третий Рим.

— Спрашиваю, и еще буду спрашивать, — прохрипел я. — Например, представляете себе, как придется вымараться в сере Содома, прежде чем вы доберётесь до высоты Третьего Рима? Можете на меня сердиться, а можете ударить, но у меня появилось ясное предчувствие — вы, друзья мои, в прелести. Ваше опьянение завтра пройдет, наступит похмелье, и может статься, вы потеряете всё хорошее, а вернуть обратно будет невозможно.

— Чему? Твоей эйфории? Так это самый ненадежный советчик.

— Скажи, Борис, а сейчас ты помнишь о той сакральной цепочке, которую нам выстроил великий Строитель? Где в твоих планах Дина, которую ты получил в попутчики? А если придется возвращать Варю домой, если она не сможет прижиться? Что же, и академию придется бросить? Да и кто тебя отпустит? Вспомни мою бабушку — она каждый приезд буквально убегала отсюда, ей было тяжело в городе. Это мы с тобой с детства ежедневно получали прививки мира сего, и то нам иногда требуется уйти, убежать, пожить в другом месте. Не мы выбираем себе место проживания, а Господь дает именно то, что нам полезно — если хочешь, Он дает ту огневую позицию, на которой — или победить или погибнуть.

— Конечно, Господь, — согласился я. — Только для чего — в жены или в качестве образца, мечты или как у Пушкина: «как гений чистой красоты». Тут нельзя сгоряча, тут надо узнать волю Божью.

— Нет, не уходи, пожалуйста, — полушепотом произнесла Варя, положив ладошку на напряженное плечо Бориса. — Юра прав, как мне кажется… — Она подняла покрасневшие глаза на меня. — Расскажи мне о Дине, о твоих несчастных дамах, о вашей жизни тут. Я ведь ничегошеньки не знаю.

Я встал. Да, я все-таки встал, чтобы уйти. Но не мог сдвинуться с места. Ноги словно парализовало. Дыхание почти замерло, спазм сдавил горло. Думал, вот сейчас упаду замертво. Но не падал, а стоял, как истукан.

…Такое случилось со мной второй раз в жизни. Я не плакал, когда меня избивали до полусмерти отец, друзья и враги. Только во время явления мне умершей бабушки, когда она уходила в желанные Небеса, а я оставался один на один с жестоким миром без любви, без простой бабушкиной мудрости. Тогда на кладбище слезы хлынули из глаз. Тогда на кладбище не она, а я умирал, оплакивая свое одиночество, жестокое сиротство.

Варя сползла с дивана, встала на колени, схватила меня за предплечье, попыталась поцеловать руку, но я успел её выдернуть.

— Не надо уезжать, — прошептал я сквозь спазм в горле, поднимая девушку с колен. — Не надо «немедленно»! Не надо совершать следующую ошибку. Если священник благословил твое путешествие сюда, значит, необходимо совершить хотя бы экскурсию по городу. Для чего? Вероятно, чтобы понять для себя и других односельчан что тут — Содом, а что — Третий Рим. Пройдитесь по самым известным туристическим местам: ГУМ, ЦУМ, ВДНХ, Большой театр, Цирк, Центральный рынок, какой-нибудь престижный ресторан, Третьяковка; потом или вперемежку — храмы, кладбища, Горький парк, речной круиз… Всё это фотографируйте, лучше каждый шаг. Что сможет, пусть Варя записывает для памяти. Думаю, к вечеру третьего дня вы оба придете к правильному выводу. Тогда и выясните причину приезда Вари. Во время экскурсии Боря будет объяснять, что это и зачем. Может заодно, и для Вари и для себя, выяснит, чем он занимается, и на какой уровень ответственности нас поднимают. И где в этой панораме хотелки Бориса, а где — промысел Божий.

— Ага, — промямлил взгрустнувший друг, — так и сделаем. — Поднял на меня злые глаза и выпалил: — Что, радуешься, Юрочка, разрушил такую красивую идиллию!



— Всё, Боря, не могу больше. Вези меня обратно. Умоляю!

— Варя, садись рядышком. Дедушка велел тебя отправить домой.

— А как же я? — подал голос Борис.

— Истинная, — кивнул я согласно со своего сиденья слева и прошептал: — любовь моя… непростая.



— У меня было задание профессора, — приходилось мне отбиваться. — Я прилагал усилия, чтобы выполнить серьезную миссию. Нам необходимо защитить заповедник.

Через два часа:

— Она не моя.

— Да, общался. Вика, ты меня в чем-то обвиняешь?



— Слушай, Юрка, а может ты из карьерных соображений со мной связался? Может считаешь, если мы разойдемся, так деда тебя из академии вытурит? Имей ввиду, это не так!

— Ага, вот ты и прокололся! — визжала она. — Видишь, как я тебя раздражаю! А с Олей, наверное, не так было! Вы тут как голубки ворковали.

— Да я и сама все поняла. Пообщалась с Олей, она просто ангел, вот и представила себе эту картинку.

— Ревную, наверное, прости, — выдохнула она и отключила телефон.

Той ночью звонков больше не было. Проспал до полудня. А после душа вошел в столовую — и впервые обрадовался появлению Дины. Девушка загорела дочерна, что при ее светлых волосах и белых одеждах выглядело весьма импозантно. Зеленые глаза с поволокой сверкали изумрудами.

Борис неотрывно любовался Диной. Наверное, вся эта блажь с похищением сибирской невесты покинула его взлохмаченную голову. С каждой минутой они мне нравились все больше и больше. Когда Дина отвернулась, принялась печь блинчики, Борис, улучил момент, приложил палец к губам — о моем психозе ни слова! Я кивнул, допил кофе и с легким сердцем покинул уютное гнездышко.

9

Зашел домой, там встретили меня радушно, будто и не было обвинений в предательстве. Я настороженно спросил:

— Нет, ничего такого, — хором ответили родители.

— Да, сынок, кое-что случилось, — смущенно прошептала мама. — Заходил такой серьезный мужчина. Представился, как генерал. Показал удостоверение с фотографией, все честь по чести. Спросил, не мешает ли учеба вашего сына семье. А то, если мешает, мы ему выделим служебную квартиру в охраняемом квартале, но вы с ним перестанете видеться. Намекнул, что и денег от тебя не увидим. Так что мы сказали, что у нас все нормально.

— Да ладно, наверное, вы поняли, что генерал пошутил. Никого он никуда высылать не станет.

— Хотя, конечно, в каждой шутке только доля шутки. Так что, родители, об этом лучше молчать. Сами понимаете!..

— Да уж, — согласился я, смахивая с лица ироничную усмешку. — У него не забалуешь. Сами понимаете!..

— Это телефон такой? А где провода?



— И что? — обескураженно спросил я, не ожидая от звонка ничего хорошего.

— И что, еще раз?

У подъезда стоял единственный автомобиль, и это был не правительственный лимузин, а простенький мерседес А-класса. Я по-пролетарски хмыкнул.

— Может быть, когда-нибудь… — вздохнул я. — Да не гони ты так! Заметут, и дело не сделаем.

— Ну всё она предусмотрела! Тебя случайно не в разведку готовят?



Мы с друзьями прошли в храм, поставили свечи, встали на колени, умоляя «простить и упокоить» мятежную душу любимого певца. Да так и простояли с полчаса, пока не почувствовали режущую боль в коленях. Только встали, наше место заняли подростки лет пятнадцати, которым вряд ли удалось видеть живого барда, но стояли на коленях и рыдали, будто поминали родного человека.

— Да что вы, как дети! — взвыла женщина, повисшая на моих руках. — Одна я! Совсем одна! И у Володи я была всегда одна… Эти его Изольды, Люськи, Маринки — эти так, для блезиру, для «мерседесу». А я всегда была с ним, с первого дня до последнего. Понял, мальчик? — Мазнула меня по лицу ее грязная рука. — Добавить есть чего? Налей за помин души!

— Сегодня не заберут! — прохрипела женщина. — Сегодня Володьке поминки — весь Союз вдребадан!

— А у меня денег нет! — Радостно взмахнула она руками, встав наконец на ноги, но не отпуская моего поясного ремня. — Да ты нальешь или… где?

— А где они, машины твои? Видишь, все нормальные идут в метро. А меня туда не впустят, я же… это самое… с поминок!





— Эту повезу только за два тарифа!

— Домой!

— Ты что, совсем уже! — возмутилась дама. — Не знаешь, где порядочные дамы живут? Слушай, мальчик, и запоминай: «Где мои семнадцать бед? — на Большом Каретном!»

Я посадил порядочно перебравшую даму на заднее сиденье «москвича», протянул водителю мятую купюру номиналом в пять рублей, с трудом захлопнул дверцу. Она высунулась из окна чуть не до пояса и на ходу захрипела, размахивая руками:

— Давайте, сегодня больше не будем никого спасать, — предложило собрание за моей взмокшей спиной. — Накладно это! …И неблагодарно…



— А вы знаете, — не поворачивая головы прокричала меломанка, — что у названия этой песенки двойной смысл. «Widows` Weed» — это «черная вдова» и сорт марихуаны. Чувствуете аромат дымка? Точно такой же витал в лондонском клубе «Ministry of Sound», когда мы там зажигали. Помнишь, Вика, как ты скакала до утра? Да, да, это группа «Laika»! Это не ваши Сукачев с Пугачихой на бэквокале.

— Нет, зачем! У меня и от голоса Маргарет Фидлер с музычкой Гая Фиксена неслабо крышу сносит. — И глянув на меня, произнесла: — Да и отец Иоанн не благословил.

— Ну, не совсем, — протянула будущая теща, — если честно, я сюда сбежала в самоволку. Ностальгия замучила.

— Мне бывший наркоман из нашей деревни по секрету сказал. Герочка радио слушает.

— Ха-ха — с расстановкой произнесла Варвара, — и еще раз «ха»! Ты что же думаешь, я расстанусь со своей золотой кредитной картой! Да я без нее даже по дому не хожу — мало ли что! — Она глянула на меня саркастически. — Например, прилетит волшебник в голубом вертолете, вколет снотворное и увезет в родные пенаты, к родному папочке.

— И да, и нет, — загадочно сообщила дама, все еще находясь в состоянии экзальтации, то есть не вполне трезвом. — Ладно, отстаньте, раз уж вы здесь, и меня отвезете в деревню, я позволю себе…

— Можете заказать, чего душе угодно, — воскликнула будущая теща, залихватски взмахнув дряблой рукой.

— О! будто на заказ — «Sugar Daddy», — обрадовалась фанатка английского рока, — прямо, в честь моего папули!

— Ну и ладно, — махнула ветреная теща ручкой и подхватила невесть откуда прилетевший еще один мартини.

Мы вынуждены были пять минут слушать сумасшедшую композицию, иногда закрывая уши во избежание потери слуха. Что еще оставалось, как не предаться молитве! Как ни странно, довольно быстро удалось «уйти под кожу», погрузиться в глубину сердца и нащупать там островок абсолютного покоя. После десятой Иисусовой молитвы Варвара Ильинична принялась оглядываться, вероятно в поисках источника тревоги. После тридцатой она встала и подозвала официантку, расплатилась и, озираясь, быстрым шагом двинула к выходу, мы — за ней следом. Вика обогнала мать, открыла дверцу своего «мерседеса» и аккуратно посадила испуганную леди на заднее сиденье. И только на Кольцевой дороге Варвара Ильинична подала первые признаки жизни. Она заерзала, комканой скороговоркой попросила прощения и громко сказала:

— Вообще-то это заведение оформляли английские дизайнеры, — вставил я слово. — Так что вряд ли «наш клуб».

— Например! — резанул я.

— Конечно, — кивнул я, — это клубы для простолюдин, там и вход всего-то по десять — двадцать фунтов. А вы посещали такие заведения, как The Garrick Club, Boodle’s, White’s, Savile Club, Travellers Club…

— Разве Вика не рассказывала? — Поднял я брови. — Нас трижды десантировали в Лондон для погружения так сказать в среду обитания потенциального противника. Мы там учили язык, знакомились с очень серьезными людьми, посещали заведения разного класса. Ну, а учителями и проводниками у нас были такие господа, которые вхожи в самые высокие кабинеты и, простите, будуары — их еще называют резидентами. Они там родились, у них серьезный бизнес, обширные связи, они десятилетиями присматривают за шалостями английской аристократии.

— Вопрос в другом, Варвара Ильинична, нам-то зачем представление этих сомнительных господ, и второе — с каким трудом нам удалось преодолеть брезгливость по отношению к этим зомби. Мне они во время общения показались не вполне живыми. А если честно, то ходячими мертвецами.

— …Предательства христианской веры, ограбления целых народов, звериной ненависти к Святой Руси, до сих пор сохраняющей чистоту христианства. Так что истинные аристократы, живущие вековыми традициями, — это мы, православные.

— Да, мама, там, — иронично улыбнулась дочь. — Я тебе столько раз пыталась объяснить, да ты слова не давала вставить в свой «поток сознания». Ты аж захлебывалась, расхваливая британских недоумков.

— Молитва, — констатировал я тихо. — Старец научил прежде всего действовать именно молитвой. Поймите, нам дано задание вырвать вас из того духовного болота, в котором вы оказались по навету врага человеческого. Вам никто не позволит быть помехой в той миссии, к которой нас готовят. Отныне вы станете образцовой мамой Виктории и послушной дочерью Ильи Сергеевича. Другого пути у вас нет. Так что смиритесь…

— Поверьте, дорогая Варвара Ильинична, — решил добавить я от себя, — тот образ жизни, в который вы сейчас вступаете, вам понравится гораздо больше падения в пропасть, которым вы до сих пор увлекались. Вот увидите, еще месяц-другой, и вы даже в зеркале себя не узнаете. Вы словно из тьмы перейдете в свет — и я уверен, вам понравится… у нас.

— Дорогая Варвара Ильинична, — мягко сказал я, — может быть, вам пожить у старца в деревне подольше? Не думали о том, чтобы там поселиться?

— А нас в гости позовешь? — спросила Вика, состроив умилительную мину.

Снова мой телефон заиграл несколько поднадоевшую за день «вдовью» песенку. Надо будет сменить рингтон, поставить что-нибудь менее одуряющее.

— Да, всё нормально, — прошептал я в микрофон. И, вспомнив титры из кино, отрапортовал: — В течение проведения операции не пострадало ни одно животное, ну и человек, так же…



1

Как известно, реальная власть всегда тайная. В глубине власти есть два основных течения: от небытия к Богу и от Бога к врагу нашего спасения. Как вы понимаете, наши заказчики те, которые к Богу. Ну, а у тайной власти и советники должны быть тайными. Исходя из вышеизложенного, учитывая нижесказанное вами, предлагается перестроить учебную программу.



— Послушай, Юрик, сынок, или внучок, как хочешь, как тебе удобней… Пока ты не уехал в командировку, на практику… Да я сам тебе всё подготовлю, усиление подключу и документы выправлю, так что максимально упрощу задачу.

— Ты что, уже готов?

— В том-то и дело, что не женщина, и не красивая, а старый толстый мужик.

— Да есть один человек, как говорится, муж непростой судьбы. И душевно он тоже неоднозначен. Но, понимаешь, он свой! Это отец Виктории, бывший муж моей доченьки, так что… сам понимаешь. Вот адрес. Это квартира его мамы. Теперь-то ее нет, и он как-то живет один. А может не один, выяснишь заодно. А задача у нас такая: вернуть жене мужа, а дочке — отца. Время тебе — не больше трех дней.

— И что такого? У тебя еще вся печень впереди. Ничего, ничего, справишься! Заодно семью восстановишь и друга приобретешь.

Поднялся на третий этаж, позвонил в дверь, обитую стареньким дерматином, в глазке мелькнул проблеск, дверь распахнулась. Хозяин, покачивая округлой спиной, уже удалялся в глубину жилища, как бы приглашая следовать его примеру. К аромату лестницы примешался запах перегара. Паркетный пол не блистал чистотой, поэтому снимать туфли не стал, да и все тапочки, имеющиеся в доме, были на хозяине.

— Принес чего? — вяло рыкнул хозяин, усевшись к рабочему столу у окна.

— А какая с-с-с-в-в… какой… чудесный человек прислал тебя ко мне, в столь грустный день моей жизни? …Э-э-э Юра…

— Ладно, — снова понуро кивнул мужчина, открыл настольный бар, достал пару толстых рюмок из литого стекла, — тогда начнем вот с этой беленькой.

— И не надейся, — проворчал хозяин, — это уже давно не Густав Беккер, а всего-то Сейко. Позор на мои седины…

Снова повисла тишина. Хозяин принялся жевать следующий бутерброд с окороком, а я плавно вертел головой, осматривая помещение. Мне тут всё нравилось: и потрескавшиеся по углам обои под цвет выцветшим занавескам на окне, и множество книг на стеллажах, и двухтумбовый стол с чернильным прибором и резным баром и даже ворчливый хозяин, который, кажется, оживал на глазах и даже стал проявлять двигательную активность. Он оказался весьма уютным человеком, явным добряком, весь такой округлый, лысоватый, стеснительный, в очках с роговой оправой и толстыми линзами. При явном похмелье, чисто выбрит, ногти подрезаны, рубашка под стареньким кардиганом свежая, белая, крахмальная, отливающая синевой.

— Да вот, считаю по наивности и простоте, что мне их Господь дал. Зачем? Думаю, чтобы любить и спасать.

— Пытаюсь, из всех сил.

— Уже пробовали, — сознался я нехотя. — Только удалось всё исправить. Во всяком случае, сейчас обе дамы пребывают в мире и благополучии.

— Конечно, не просто так, не сразу с разбегу, но по благословению и не без помощи духовных сил.

— Фу, как можно! — отшатнулся от него я. — С помощью Божией, конечно! — Указал я на иконы в углу, с потухшей лампадой. Поднялся, подошел к лампаде, обнаружил в чаше масло, зажег фитилек. — Не возражаете? — получив вялый взмах рукой, продолжил: — Не знаете разве, что ваш тесть и ваша дочь — оба пришли в Церковь нашу православную… И сотворили там вечерю любви. Кстати то, что ваши жена, дочка и тесть до сих пор живы-здоровы и, заметьте, воссоединились — это главный итог нашей духовной деятельности.

— С кем, простите?

— Простите, Федор Иванович…

— Ладно, а вы…, ты, что же семейную жизнь свою не пробовал наладить? Ну там, я не знаю, жениться еще раз? Да просто какую-нибудь женщину завести, чтобы заботилась, кормила, стирала?..

— И не только в книгах, — кивнул я сокрушенно, — и не только в старину, но и сейчас так называется, и живет и умирать не собирается. Обещаю!

— Куда уж серьезней! — улыбнулся я. — Ведь мы все — хотим того или нет — служим Богу Любви, который нам это богатство и дарит. А что за жизнь без любви? — так, медленное загнивание. Да еще с весьма печальной перспективой, после того.

— Наоборот, из «сени смертней» тебе предлагается вернуться в лоно Отчей любви! Да, покаяться, да, просить прощения, — но для того, чтобы очиститься и начать новую жизнь, осмысленную, спасительную, прекрасную! Там, — я показал рукой за окно, — тебя ждет семья. Не обещаю, что они прямо так сразу, бросятся тебе на шею. Скорей всего, предстоит большая работа духовного и душевного свойства, но в любом случае, мы обречены на успех в самом высоком смысле слова! Одно тебе обещаю — во мне ты уже нашел истинного друга. И еще — «деда с внучкой» тебя любят и ждут к себе! Ну, а с Варварой Ильиничной тебе придется потрудиться. Но ты прав — эта женщина из тех, кого любят всю жизнь. Она — ого-го какая! Харизмы, огня, силищи душевной — этого добра у нее на гвардейский полк хватит. С ней не соскучишься.

Он ненароком глянул в зеркало трюмо в углу, разглядел свое отражение, несколько помятое недельным «отпусканием», и сел обратно.

— Тогда для начала предлагаю легкую прогулку по свежему воздуху. Еще неплохо тебе в приличном заведении поесть чего-нибудь густого, наваристого — солянку, например. С маслинами, острым томатом, лимончиком, рассолом и пятью сортами мясца — и чтобы всё это горело красным, дымилось и благоухало! А?

— Судя по всему, твое бытовое пьянство еще не перешло в стадию алкоголизма. Вон и тремора у тебя нет. Так что не беспокойся ни о чем. В крайнем случае, я всегда буду рядом и спасу тебя от любой неприятности.

— Если честно, ты мне и такой нравишься, — признался я. — Есть в тебе нечто такое, подкупающее, настоящее! Ты хороший человек — а это главное.

— А ты был прав, Юра, — воскликнул Федор, когда мы вышли на улицу и прошли несколько шагов. — На воле свежо и отрадно.

— Откуда мне знать? Меня всегда мама кормила, а как умерла, я стал фаст-фудом травиться.

Третья по счету точка общепита обрадовала нас строчкой меню «Солянка», написанной мелом на доске, выставленной в витрине. Спустились в полуподвальное темное помещение, чуть не ощупью разыскали стол, присели, глаза привыкли к полумраку, — тут мы и рассмотрели соседа. Федор снял запотевшие очки, протер их платком, вернул на переносицу и только после этих манипуляций сказал:

— Это я раньше был Павел, а в этом заведении я Пабло! Если ты не заметил, это ресторан кубинской кухни.

— С тех пор, как я им подсказал. Я тут завсегдатай. А ты, что, Федя, всё забыл?

— Помнишь, как мы с тобой гуляли по Столешникову и заглянули от нечего делать в Зарубежстрой?

— Мы там взяли на проходной опросный лист. Ты свой, как мы вышли, выбросил, а я свернул и в карман положил.

— Да, попал под раздачу, как говорится. Не успел к мысли такой привыкнуть, как гляжу в иллюминатор, а под крылом самолета океан поблескивает. Вот так мечта пионерской юности и перебросила меня на Кубу. Строил там жилье, больницы, сахарные заводы.

— Ничего себе супчик! У них тут огнетушители далеко? А то у меня внутри уже пожар возгорелся.

— Ты про романтику пионерскую серьезно? — спросил Федор, отдышавшись.

— И отчего же вернулся? — спросил Федор, порозовевший от красного супа и волнения.

— А что это означает, в переводе?

Живая музыка, обещанная в меню, не сразу оглушила латиноамериканскими ритмами. Начало выступлению положила песня «Романтика», которую томным полушепотом запела солистка, покачиваясь упитанным телом. Пабло саркастически хмыкнул, приложился к рому и затрещал, будто вспомнил нечто важное и спешил доложить уважаемому собранию:

Потом вокалисты прибавили звука, понеслись зажигательные румбы-самбы. Пабло прикончил свой запас рома и знаками приказал официанту восполнить, но тот усмехнулся и отрицательно покачал головой. Гул в заведении начал дополняться возбужденными криками. Рядом с нашим столом сидела компания кубинцев, к ним подходил и что-то требовал от них Пабло на испанском, те лишь отрицательно крутили головами. Федор стал с тревогой посматривать в сторону выхода и дергал меня за рукав, я жестом успокоил его, наблюдая за Пабло. Официант подошел и попросил нас расплатиться, добавив таинственное «во избежание». Пабло дождался окончания рефрена «а ля рыба, ля рыба», выхватил микрофон у солистки и зычно гаркнул: «А теперь по традиции исполняется песня «Команданте Че Гевара»! Прошу!» Вокалистам ничего не оставалось, как встать по стойке «смирно» и запеть нечто трагическое. Наши соседи-кубинцы тоже встали с мест и подхватили песню. Остальные гости притихли, но посматривали на нас с угрозой, видимо им не по нраву пришлись революционные мотивы.

— Дэ ту, куэрида презенсия, команданте Че Гевара! (Твой любимый облик, команданте Че Гевара).

— Эль пуэбло, хунидо, хамас, сера, венсидо!

Получив от несознательного вышибалы пинок по мягкому месту, Пабло еще раз прокричал: «Эль пуэбло, хунидо, хамас, сера, венсидо!», сел на асфальт и горько заплакал. Мы с Федором подхватили Пабло, который вернулся в обычное состояние русского Павла, и повели домой. У подъезда он остановился и, не позволив подняться к нему домой, смущенно попрощался. Домой к Федору мы возвращались по ночным улицам, глубоко вдыхая воздух, казавшийся свежим после спертой атмосферы покинутого заведения.

— Если честно, я и сам получил удовольствие. Только, знаешь, так жалко стало Пабло! Представляю себе, какое разочарование он пережил! А ведь в этой революционной романтике есть что-то очень чистое, народное, искреннее! Но и то, что рассказал о воровстве и безалаберности Павел, тоже правда. Нет, как ни крути, а любое человеческое устройство все-равно обречено на сползание с вершины вниз, в теплую привычную пыль. Впрочем, у нас с тобой, дорогой Федор Иванович, впереди как раз восхождение ввысь, так что пути унывать у нас нет! Завтра еще немного тебя подактивируем, приоденем, стрижку сделаем в вип-салоне — и во всеоружии поедем на фронт. Семейный. Вот уж где нам скучать не дадут! Там ведь тоже строить надо! И семью, и дом в лесу, и тебя самого подремонтировать, ну и Варваре не повредит — ей тоже досталось... Хоть она человек безусловно сильный, но все-таки слабая женщина.

— А как же! Такой человек, такой романтик! Слушай, Федор, а ты пожар в желудке сумел погасить?

— А давай напоследок, вместо «Спокойной ночи, малыши» еще раз, нашу, романтическую! Только тихо! «Эль пуэбло, хунидо…»

Так и дошли до дома, проявляя солидарность с дружественным народом Острова свободы, таким далеким, но душевно близким. А у меня перед глазами и в тот вечер, и в ту ночь, и еще долго — проплывали яркие объемные картинки океана, то спокойного, то бушующего; качающиеся высоченные пальмы, бедно одетые рыбаки и рубщики тростника, старинные автомобили тридцатых-пятидесятых годов, облупленные фасады дворцов, влажная всепроникающая жара, песни и танцы под гитару.

И бесплатные медицинские центры, оборудованные по последнему слову техники. И шумные веселые школьники в одинаковых формах. И выстрел в голову старика Хэма, уехавшего с Кубы в Америку. И его замечательные истории о рыбаках и пьяницах, драчунах и нищих, написанные с натуры. И огромные фотографии Фиделя и Че Гевары — и слезы стариков, молодых и детей об уходе последних революционных романтиков в мир иной. И сотни тысяч беженцев, переплывающих на надувных лодках в Америку. И наш православный храм, осеняющий надмирной белизной Остров свободы, его чудесных, безалаберных полунищих тружеников. Надо же, сколько в нас, русских, кубинского! Как сильно притягивает русскую душу далекая океанские даль!

3

Суть эффекта Даннинга-Крюгера, казалось бы, проста: человек в силу своей низкой квалификации в чём-либо склонен переоценивать своё понимание вещей в этой области и при этом не осознаёт свой низкий уровень квалификации. Выражаясь афоризмами, можно сказать то же самое словами Бертрана Рассела: «Одно из неприятных свойств нашего времени состоит в том, что те, кто испытывает уверенность, глупы, а те, кто обладает хоть каким-то воображением и пониманием, исполнены сомнений и нерешительности», или Конфуция: «Истинное знание — в том, чтобы знать пределы своего невежества». Ф. М. Достоевскому приписывают также фразу вроде такой: «Дурак, который понял, что он дурак, уже не дурак». Лао-цзы: «Знающий не говорит, говорящий не знает», Сократа: «Я знаю, что ничего не знаю», Бакунина: «…именно лучшие люди бывают менее всего убеждены в своих собственных заслугах; даже если они сознают их, то им обычно претит навязывать себя другим, между тем как дурные и средние люди, всегда собою довольные, не испытывают никакого стеснения в самопрославлении», Чарльза Дарвина: «Уверенность чаще порождается невежеством, нежели знанием», что аналогичная мысль высказана в произведении Уильяма Шекспира «Как вам это нравится»: «Дурак думает, что он умён, а умный человек знает, что он глуп».

А если попросту, то пока мы с напарником неслись в «мерседесе» в командировку, из местности нашего будущего пребывания в нашу сторону светили солнечные лучи надежды. А вместе с ними — ненавязчиво, по аппарату зашифрованной связи, Илья Сергеевич в нескольких словах рассказал, какую подготовительную работу провели они с генералом, чтобы наша миссия была успешной. Так что прибыли мы по месту командировки в полной боевой готовности.

Не успели мы разложить вещи и принять бодрящий душ, выпить по чашке кофе, как в незапертую дверь номера вошел майор Рокотов, нами вызванный на помощь. Впрочем, на крутых плечах погоны сияли тремя золотыми звездами, значит повысили в звании до полковника. Он в первую очередь обнял Бориса, засмущав бедного юношу благодарностями.

— Полноте, полковник, — не без труда высвободив ладонь из клещевого захвата, поморщившись от боли, промямлил Борис. — Какие счеты промеж своими парнями!

— Виктор Сергеевич, — впервые обратился я к нему по имени отчеству, — у нас с Борей нет планов громадья. Более того, мы сюда прибыли не для инспекции, а для анализа ситуации на месте и выдачи рекомендаций наверх — а там уж большие дяди решат, что и как делать.

— Задача у нас простая — выявить тонкие места в военно-промышленном комплексе. — Принялся я курсировать по диагонали номера-люкс, размышляя вслух. — Убрать нерадивых, тормозящих нашу работу, и подобрать на их место работоспособных молодых сотрудников. Поможете?

— А мы разделимся, зря что ли вдвоем приехали. Борис, как технарь, мало что понимающий в дворцовых интригах, пройдется по штабам, ну а я на вашей «ниве» попробую пробраться на сверхсекретный завод. Наш «мерседес» пока отдохнет на стоянке.

— Во-первых, не убили, — сказал я задумчиво, — а наоборот, уверили в том, что Бог охраняет нас и направляет по нашему очень жизненному пути. Во-вторых, рыба гниет с головы, так что всю имеющуюся гниль необходимо ликвидировать именно в головной организации. И самое главное — ничего выдумывать не надо, есть закон, и ему обязаны подчиняться все, от рядового до маршала. …Или как говорил незабвенный Глеб Жеглов: «Вор должен сидеть в тюрьме!»

разработка мероприятий и организация контроля за соблюдением военнослужащими воинской дисциплины в гарнизоне;

Следовательно, нарушение существующего закона должно пресекаться решительно и сурово. Дальше!

Уже в первые годы взаимодействия с Вооруженными силами в армии были созданы условия для пастырской и катехизаторской работы духовенства и мирян Русской Православной Церкви. В воинских частях и подразделениях, появились молельные комнаты, во многих местах началось строительство храмов. Поскольку в то время в Российской Федерации официально не существовало института военных священников, пастырская работа в силовых структурах легла в епархиях на плечи обычных приходских священников. Они же были направлены в воинские подразделения, выполняющие свой долг в Чечне, Косово и других «горячих точках».

Итак, с нами Бог, так кто против нас!

В неукоснительном соблюдении закона и состоят наши особые «генеральские полномочия». И еще, друзья, силовую поддержку нашей миссии осуществляют специальные войска, так что действуйте без оглядки на погоны, угрозы и прочие милые шалости.

Рано утром полковник Рокотов повез Бориса в штаб, а я на старенькой «ниве» подъехал к проходной военного завода и встал невдалеке от сурового охранника с автоматом наперевес. Ждать пришлось недолго. С бандитским шиком подкатил черный внедорожник с тонированными стеклами, из него выскочил толстый мужчина с золотой цепью на мощной шее и, дружески кивнув охраннику, сунув ему свернутые пополам доллары, вошел на территорию завода. Спустя не более получаса, из ворот выехал крытый брезентом военный грузовик, доверху нагруженный чем-то звенящим на ухабах — видимо, цветным металлом. Моя видеокамера аккуратно фиксировала каждый шаг преступной операции. Наконец, пришло время и моего выхода на сцену. Я переключил камеру на крошечный объектив, закрепленный на узле моего галстука, на всякий случай прихватил ноутбук.

Так же неспеша, прогулялся до административного корпуса и так же беспрепятственно, лишь обаятельно улыбнувшись секретарю, зашел в огромный кабинет директора завода. Там проходило заседание руководства под монотонное перечисление достижений лысоватым оратором. Наконец, на меня обратили внимание.

— Спасибо за совет, — сказал я громко, так что по рядам поникших голов прошла волна. — Только мне именно сюда и сразу к директору, так что, милейший, принесите стул для меня и поставьте рядом с директорским креслом.

— Я из центра, — пояснил я с расстановкой. — У меня самые серьезные полномочия. Вот документ. — Я протянул удостоверение с гербом и письмо министра. — А впустили меня сюда все, кто отвечает за безопасность. Только на проходной пришлось двести долларов заплатить. Я так понимаю, это у вас такса такая, специально для бандитов, с которыми вы разворовываете государственное имущество.

— Доказательства есть, не беспокойтесь. — Я включил ноутбук и продемонстрировал кино, которое снял по дороге сюда — Тут уже на расстрельную статью хватит. А еще имеются сотни часов записей моих предшественников из соответствующих органов. Так что я здесь не для расследования преступления, а для вынесения приговора.

— Информация о вашем беспрецедентном воровстве достигла не только столицы, но и вышла за пределы Родины. К следствию подключился Интерпол. В настоящее время в квартирах и загородных домах воришек завершен обыск. Изъяты наличные денежные средства и ценные предметы. К тому же, — я сдвинул рукав пиджака и взглянул на ручные часы марки «Командирские», — вот уже сорок минут, как арестованы ваши безналичные средства. Ну а теперь, господа воры и казнокрады, с вещами на выход.

— После оздоровления атмосферы вашего уважаемого предприятия, нам с вами, друзья, необходимо выработать новую стратегию производства. Я сейчас изложу предложения из центра, а вы можете вносить свои дополнения и изменения. Особое внимание прошу уделить разработкам инновационного центра вашего проектного бюро.

Больше всего удивило и, пожалуй, опечалило количество великолепных новаторский идей, запрещенных к разработке. Это было нечто из области фантастики, только продуманные и рассчитанные до мелочей: гиперзвуковое оружие, боевые всепогодные лазеры, компактные ядерные двигатели, подводные аппараты, развивающие более двухсот узлов; военные роботы, комплексы радиоэлектронного обнаружения и подавления, сверхскоростное стрелковое оружие, подводные пулеметы и пистолеты, и прочее. Ох, не зря эти парни просиживали чуть ли не круглые сутки на мизерных окладах в своих лабораториях и проектных бюро! У них была надежда, цель и еще одна неуловимая, неугасимая энергия созидания. В конце концов, антинародному режиму должен прийти конец, тогда-то и станут востребованы их дерзновенные мечты, воплощенные в реальные материальные объекты. Эти скромные парни, не потерявшие способности смущаться и краснеть, по сути жизнь свою положили на возрождение армии. Мне хотелось их обнять, обнадежить, да в конце концов из своего кармана дать им денег! «Я знаю, город будет, я знаю, саду цвесть, когда такие люди в стране постсоветской есть!» — бурчал я себе под нос.

Во время моих приключений на лидирующем предприятии ВПК округа, коллектив революционеров в составе «настоящий полковник с Борисом» перетряхнули руководство штаба армии. Разумеется, нам помогали пятеро спецназовцев, разумеется, незаметно и тихо. Наивно было бы думать, что развороченное осиное гнездо не попробует атаковать и отомстить «людям из центра». В который уж раз пришлось удивиться, насколько необычные люди несут службу в столь специфических войсках. Вот так посмотришь на одного из них, отвернешься — и всё, ты уже не можешь вспомнить, как он выглядит и какое у него лицо, — никаких особых примет. Подобные лица носят сотни тысяч мужчин. И одеты они скромно, во все серенькое, неброское. И мышцы у них не как у голливудских суперагентов, а вполне обычные. Только у каждого по два высших образования, знание трех иностранных языков в совершенстве и еще трех, чтобы понимать, о чем говорит супостат. А еще стреляют по-снайперски из всех видов оружия и… много чего еще умеют и знают.

— Отсюда есть пошла Русская армия, и стала бысть! — изрек полковник Рокотов на прощанье, поднимая фужер с шампанским в заведении, что под нашим номером в течение долгих дней отвлекало нас от дел соблазнительными ароматами, музыкой и блистательными дамами. Кстати, о дамах… нет, лучше попозже. Да и наш дорогой полковник уже далеко не полковник, а генерал. — И всего-то нужно убрать мусор и помочь живой идее развернуться в полную силу молодых сердец.

— И это еще раз подтверждает нашу правоту, друзья! Ибо сказано: сделай хотя бы один шаг к Свету, и осияет Он жизнь твою пречудными дарами!

— Отсюда, Борька! — Он ткнул пальцем в орден на груди его широкой, под которым ритмично билось сердце русского воина.

— Да так, — неожиданно смутился генерал, — это была спецоперация, вроде нынешней, только за границей, и еще более скоротечная. Двое суток работы, руины штаба неприятеля, с полтысячи испарившихся духов — а мы все в белом. Примерно так…

— Про верблюда и мудрого караванщика слыхал? — таинственно прошептал сосед.

— А как же! Учитывая, что так оно и есть.

Обратно неслись на «мерседесе» в традиционных рассуждениях о женщинах.

— Что это ты вдруг разошелся? — невозмутимо отвечал я. — Забыл, как я трижды удерживал тебя в номере, чтобы ты не «заглянул» к соседкам по коридору?

— Ладно, еще четыре часа, и ты обнимешь боевую подругу, — успокаивал я.

— Ну, может быть, как раз это и стимулирует твои самые серьезные намерения! Ты девушке предложение делал?

— Всё правильно, — согласился я почти серьезно. — Ты вон, то появляешься, то исчезаешь в каких-то спецоперациях, а папа с мамой всегда рядом, они не сбегут.

— Конечно, — кивнул я, по-прежнему с трудом сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. — А пройдет время, родишь дитя и сам таким станешь, если не сатрапее… Ты еще не раз поблагодаришь тещу с тестем за то, что они Дину тебе представили в таком чистом виде. Уверен, что и фату на венчание дева наденет без страха и упрека.



— Представляешь, Вика, а ведь это наше первое свидание, — сказал я, сам удивившись открытию.

— А мне нравится!

Теплым вечером сидели мы на пустом пляже. С огромным трудом удалось вырвать из железных рук сурового руководства краткий отпуск. Здесь на юге дотлевал бархатный сезон. Перед нашим прилетом закончился продолжительный шторм, разогнавший и без того редких отдыхающих. Вышло по-прежнему жаркое солнце, наступили благодатные деньки. Мы целыми днями гуляли по набережной, заглядывали в парк, платили в кассу какие-то небольшие деньги, для нас запускали колесо обозрения, для нас расчехляли ружья в тире, катали на моторной яхте, жарили на углях шашлык и форель, возили на такси по всему побережью. Только купаться пока мы остерегались — вода после шторма обжигала ледяным холодом.

— Я же тебе всё рассказываю. — дулась она, заглядывая мне в лицо. — Почему же ты ведешь себя как на допросе? Ты мне не доверяешь?

Вика сидела отвернувшись, но по щеке нет-нет, да пробегала улыбка. Так, еще чуть-чуть, еще одна точная фраза и она повернется и засмеется.

— Правда, что ли? — повернула она улыбающееся лицо, кстати тоже загорелое.

— Эй-эй-эй, каких еще птичек? — Улыбалась она уже во все тридцать два зубика, ровных и белых. Надо будет поинтересоваться, где такие делают, а то я совсем за делами запустил себя. — Вот ужо я им крылышки-то повыдергиваю!

— Нет-нет-нет! — заскулила она, поглядывая на воду, как на врага.

— Да, товарищ Юра, берегу себя для Родины! Я еще нужна моей стране!

Я решительно обнажился, заметив краем глаза предательскую «гусиную кожу» на руках, и с разбегу бросился в воду. Заскользил животом по донным камням, отчаянно размахивая руками, взбивая ногами пену. Ожог от холода прошел, я остановился и оглянулся под водой. Вода была прозрачной и приятной. Водоросли плавно покачивались в такт мелкой волне. Рыбки деловито посверкивали серебристыми боками. На солнечном пятне грелся крошечный краб. Висела у поверхности воды крупная желеобразная медуза, выпустив из-под капюшона ядовитые жгучие нити. Солнечные лучи пронзали зеленоватую толщу, рисуя на камнях и песке причудливые неоновые узоры. Запас кислорода в легких закончился, я всплыл на поверхность, жадно глотнул воздуха и широкими гребками добрался до пенистой кромки воды, встал на ноги и, громко хрустя галькой, добрел до нашего становища. Вика лежала, отвернувшись, разглядывала пустую набережную и шаловливо покачивала кроссовками.

— Я лучше по видику фильм ужасов посмотрю — и то меньше страха.

— Не хочу, не буду, — пробубнила Вика, по-прежнему улыбаясь. — Пойдем в кафе, тебе надо согреться, горячего кофию испить, а то никаких детей от тебя не дождешься.

— Неужели в такой холодрыге что-то может в голову прийти!

— Слушаю, слушаю, — пробурчала Вика, — только прожуй чебурек сначала. И как ты их ешь, о них же зубы сломать можно.

— Это деда про караван тебе наговорил?

Мы вернулись к воде, сели спина к спине, чтобы согреть друг друга, чтобы слышать биение сердец.

— Так вот. Каждая нормальная семья проживает череду критических лет, это обычно три-пять-семь. Большинство пар именно в эти годы совместного проживания не выдерживает напряжения и разводятся. Мы с тобой переживаем наши кризисные моменты еще до заключения брака, в период бросковых испытаний, выражаясь по-военному. И смотри сама — мы вместе. Видишь, это ты, а это я — мы рядом на этом клочке суши, в этой огромной вселенной с многомиллиардным населением.

— Вроде того! Только в голове начинает крутиться сюжет из «Ромео и Джульетта», когда они прежде всего венчаются, а уж после…

— Почему бы и нет? Как вариант, вполне подходит. По-моему.

— Тогда встаем, едем в ЗАГС, а после — в церковь!

Поначалу-то я пытался удивиться и даже возмутиться вопиющим бездействием подруги, пока не услышал противный зуммер телефона, который обязан носить повсюду. Я крутанулся, глянул на Вику, безмятежно рассматривающую вершины гор в облаках, и понял: как всегда, в нашу жизнь вмешивается рок, непреодолимое препятствие — и Вика это предвидела.

— Этого следовало ожидать, — сказал я, — не так ли?

— Как решите, так и поступим, — сказал генерал.

— Уже отпустил, — сознался генерал. — Более того, они уже где-то рядом с вами.

— Артур и твой сосед Иван Павлович — у него там в ваших краях домик, он туда нашего мажора и поселит, для реабилитации. А заодно вы там помиритесь. Будем надеяться, парень изменится и после испытаний и вашего прощения станет хорошим человеком. Всё, удачи!

— Спасибо тебе, Юра, — воскликнула она. — Ты не представляешь, как меня это всё угнетало. Это же мальчик из детства, из прошлой жизни.

— Ну что, успокоился? — спросил Иван, когда «мальчик из детства» с девочкой оттуда же скрылись из глаз.

— Ну, во-первых, такие судьбоносные решения с бухты-барахты не принимают. — Загибал он пальцы на левой руке. — Во-вторых, меня послали, я должен продержаться. А в-третьих, считай, что вы спасли жизнь, хоть и паршивому, но человеку.

— Помнишь, наш разговор у отца Иоанна? Я тебе сказал тогда, что если будет угодно Господу, Он может и брак разрушить, и в монахи тебя постричь…

— Хорошему ничего не будет, а плохого не жалко, — философски изрек Иван. — Да что ты так разволновался! Ну, поболтают мальчик с девочкой — и разойдутся как в море корабли. Артур теперь знает, что с ним могут сделать, если сделает что-то не так. Ты бы видел, каким он вышел из ворот тюремных — тень, а не человек. Даже у меня сердце сжалось.

— Значит так, сейчас сгоняем на гору, там в домике у меня пара комплектов для дайвинга. Мы с тобой занырнем и поплаваем на глубине. Там ты точно успокоишься.

Наконец мы облачились в черные прорезиненные гидрокостюмы, ласты, маски, трубки — и поплыли на глубину. Темнота под нами сгущалась. Но Иван был прав — медленное кружение рыб, покачивание водорослей, тишина и покой несколько остудили мое душевное волнение. И все же на берег я вернулся по-прежнему мрачным. Глубинная терапия не помогла. Иван сложил обмундирование в багажник и предложил «план Б».

— Юра, ты хоть закусывай, что ты как с цепи сорвался — надо же, в одиночку коньяк выдул. Давай, давай, поешь…

— Как-то раз бродил в этих краях, забрался на гору, хотел заглянуть за перевал — что там? Оказалась долина, застроенная коттеджами. Стал спускаться и набрел на лагерь хиппи. Они меня очень радушно встретили. Усадили у костра, накормили бобовой похлебкой. Я понял, что с провизией у них не густо, ну, и дал им немного денег. Они еще больше обрадовались и предложили пожить в домике. Помню, забрался на второй этаж, вышел на балкончик, глянул оттуда на море — и обомлел. Море с высоты выглядело огромным, небо над морем — бездонным. В голове сразу мысли о высоком появились. Словом, узнал кто из хиппарей хозяин, купил у него бунгало, оформил документы. И всем хорошо — у меня домик, у них деньги. К тому же я там появлялся не так часто, их не выгонял. Зато на балконе всегда получал вдохновение, начинал новые книги, на закате там Иисусова молитва сама собой лилась. Ну вот так всё и вышло, можно сказать не по моей воле, а по воле Пославшего меня. Ну, ладно, Юра, давай вернемся в домик, пора на покой.

…И тут на мой пылающий лоб опустилась теплая ладошка. На вздымающуюся грудь опустилась легкая девичья головка. Раздался шепот, похожий на песню, на детский беспомощный плач, на шорох звезд на спокойном небе. Я не расслышал ни слова, и понимал всё. Я ненавидел свою черную злобу, любил внезапную нежность, злоба таяла, утекала в землю, нежность заполняла освободившуюся полость в груди. Словно огненная стена окружила нас, растянувшихся на теплой земле на толстом ковре из сухих листьев, прозрачное безвидное пламя спустилось с небес, опалило, согрело, пронзило светом, подхватило и унесло высоко-высоко…



Мы с Викой будто растворились в природе. Наши телесные оболочки стали прозрачными для проникновения великих стихий. Море приветствовало нас мириадами золотистых блесток, горы в синей дымке успокаивали вековым покоем, пальмы и цветы окружали ароматом и птичьим щебетанием; сбежавшие из домашней тени дети прыгали, кричали и смеялись; старики улыбались из-за стихийных лотков с персиками и виноградом — и над всем этим праздником нежданного тепла, вернувшегося лета — синим пологом покрывало нас пронзительно синее небо и сыпало, пронизывало, опаляло беспечное солнце.



Начали с растений. Мы бродили по Дендрарию, по санаториям, по диким уголкам побережья с книжками в руках и каждый раз, узнавая новый цветок, дерево, куст, радовались как первоклашки на первом году обучения. Вот перед каменным домом, похожим на старинный замок, нас обдали тонким ароматом белые и желтоватые пучки на зеленых ветках, спрятанных среди густой листвы — это османтусы. Китайское растение семейства маслиновых, прочла Вика в книжке с цветным фото. Перед стеной из щербатого песчаника огромным канделябром высится соцветие белых колокольчиков. Вика полистала книжку, нашла фото с описанием и доложила: Юкка — древовидное вечнозеленое растение агавовых семейства спаржевых из Мексики.

На волне взрывного интереса к райской природе тропиков нас потянуло к волне морской. Мы обошли становища рыбаков, подводных охотников, дайверов. Разузнали какая рыба водится под сверкающей поверхностью моря. И здесь нас ожидали открытия — оказывается, по завершению курортного сезона, к безлюдным берегам из глубины приплывают подкрепиться стаи крупной рыбы. На гальке у самой кромке воды вытянулся серебряными иглами сарган, длиной под метр. Стремительный «дизайн» рыбы, напоминающей змею, иглу или угря, выдавал хищность натуры и высокую скорость передвижения.

— А откуда же? Не из магазина же, — степенно пояснял рыбак. — Если будете ловить, советую обольщать королевской креветкой или куриной грудкой.

— А это мерланг или серебристый хек. — Наклонил ведро с серебристой добычей помельче и произнес: — Барабуля, рыба гурманов, царская рыбка! — Потом из другого ведра достал пару серебристых рыбешек. — А это черноморская пиранья — луфарь. Самая опасная рыба, которая в одно касание срезает леску любой толщины и ставриду сжирает за один кус.

— Да что ты своими дикобразами дамочку пугаешь! — возмутился из соседней лодки дочерна загорелый волосатый мужчина в сомбреро. — Вот, девочка, погляди на эту красоту. Это пеленгас. Его завезли из Японского моря в семидесятых, и он очень хорошо прижился. А это — кефаль. Помните, «шаланды полные кефали в Одессу Костя приводил, и все биндюжники вставали, когда в пивную он входил. Синеет море за бульваром, Каштан над городом цветёт…»

— Да нет, это я в обществе красивой интеллигентной дамы захмелел!

И вот мы, облаченные в черные прорезиненные костюмы, в длинных ластах на ногах в масках с трубками, да еще в свинцовых поясах, спиной вперед заходим в воду. На берегу остался Иван Павлович с джипом. Он с полчаса давал нам инструкции, как нырять без акваланга. Мы отплыли метров за семьдесят от берега, вдохнули поглубже и медленно погрузились на дно. Остановились, прокачали уши и только после этого, взявшись за руки, закружились на месте. Тишина обуяла нас и успокоила. Над нами беззвучно плескалась ртутная мягкая волна, под нами колыхались бурые водоросли. Толща воды пронзалась косыми лучами солнца. Между кустов бурой растительности на дне появились вкрапления ярко-зеленой травки, каменистых рифов и песчаных полянок. Вокруг нас беззаботно кружились стайки хамсы, промелькнул десяток ставридок. Слева-внизу из темной впадины поднималась обросшая ракушками и короткими кустиками водорослей скала с пещерой. Из черного зева медленно выплыла крупная рыбина, показавшаяся нам монстром. Вика вцепилась мне в плечо и потащила наверх. На поверхности, мотая головой и прыская радужным фонтаном, она вскричала:

— Нет, трусишка, всего-то крупный пеленгас. Разве не слышала, что говорил Иван? Под водой геометрия предметов меняется. Метровый пеленгас кажется трехметровой тигровой акулой. Да и вооружен я, на всякий случай.

— Да вот чем! — Отстегнул я подводный пистолет и поднял над водой. — С глушителем, между прочим, антидиверсионное спецсредство. Так что давай, вернемся на глубину и подстрелим испугавшего нашу маленькую девочку японского шпиона.

— Хулиганка, — сухо констатировал я и приступил к погружению.

Закончился вечер, полный открытий и приключений, на веранде горного домика Ивана. Пока мы с Викой приводили себя в порядок, хозяин испек в фольге на углях рыбину, нарезал помидоры с красным луком и кинзой, нацедил из бочонка домашнего вина из алычи. До глубокой ночи мы сидели под звездами, слушали трещание цикад, всхлипы невидимой горлицы и далекий плач шакала. Вокруг нас зелеными вспышками по кругу курсировали светлячки, а под горой едва слышно перекатывало береговую гальку пенистой волной «самое синее в мире, Черное море моё, Черное море моё». То Иван, то я, а то вдруг и Вика замолкали, перебирая четки — на самом деле, как говорил Иван, Иисусова молитва благодарности сама собой вскипала в груди и совершала таинственный круг. Редко бывает в нашей суетливой жизни так хорошо, как хорошо было в тот вечер нам. И в ту ночь.

5

— М-м-м-можно сказать и так. — Улыбнулся он печально. — Ты читал мою книгу? Ту, которую я дал на юге.

— Тебя ведь тоже предупреждали в академии, да и раньше, в школе, что писать и говорить можно только правду. Это касается твоих аналитических отчетов, сочинений, дипломов, ну и моих книг, так же. Если мы исследуем реальную жизнь, то подключать сюда воображение, или даже ложь, — это смерти подобно. Мы же помним слова Спасителя о том, что отец лжи есть враг человеческий. Так что — да — «писал с натуры».

— Если ты читал Библию, писания святых отцов, наблюдал церковную жизнь изнутри — наверняка заметил, что интерполовые отношения пронизывают нашу судьбинушку с первого года до последнего. На протяжение тысяч лет. Кстати, и у тебя, Юра, был печальный опыт падений. Рассказывали мне твои друзья, как вы проводили досуг на халтурах, да и здесь, во дворе. Там у вас было всё — и драки, и водка, и табачок южный, и девицы невысокого морального уровня.

— А как же! Потому Господь и поручил мне писать летопись наших дней, что я вместе со всеми варюсь в адском котле земной жизни. Подобно тебе, и мне, убогому, даются необходимые знания об окружающих людях, событиях — и в комплекте с этим, понимание сути вещей. У нас с тобой одна задача — узнавать, изучать, анализировать, чтобы понять смысл и проэкстраполировать дальнейшие события — у тебя в виде «тайных советов», у меня — пророчеств, если хочешь. Ну ладно, об этом говорить можно сутки напролет, еще наговоримся. Напомню о твоем вопросе про жену. Думаю, тебе это интересно еще и потому, что сам не в ладах с невестой. Вроде пытаетесь быть вместе, а вас раздирает в разные стороны.

— Тогда вот тебе кофе. — Иван принес из кухни на балкон и поставил поднос на столик. — Усаживайся поудобней в кресло, а я буду сидеть, вставать, ходить — не обращай внимания.

— Значит так, — решительно начал рассказ Иван, — познакомились мы со Светой еще в детском саду. Таких девочек называют обычно «пацанками» — играла с мальчишками в футбол, в войнушку, лазала вместе с нами по деревьям и даже иногда вступала в драку, кулачки у нее всегда были крепкие, как влепит, мало не покажется. Но при этом училась на отлично, занималась спортом, была романтичной, писала стихи, могла часами сидеть на крыше или на краю обрыва и задумчиво смотреть вдаль. В такие моменты и я присаживался рядом, и мы начинали мечтать, фантазировать, словом душевно сближаться. А однажды на праздник в начальных классах мы с ней танцевали! Она разрумянилась, ее белое платье летало, как крылья, голос звенел, голубые глаза сияли — я залюбовался подругой и… выпалил: «Я тебя люблю!» Света посмотрела на меня как-то необычно, смутилась, а потом шаловливо сказала: «Подумаешь, Ромео! Я тоже тебя люблю!» Так мы стали влюбленными, и так это продолжается до сих пор. Когда подросли, у Светы случился роман со старшеклассником — он был красивым, спортивным парнем, любимцем девчонок. Она ко мне охладела, я обиделся, взревновал и в отместку стал гулять с девочкой из нашего класса, которая смотрела на меня во время уроков и вздыхала — ну, ясно, влюбилась. И тут узнал я про себя не очень приятную новость — никто из девочек Свету заменить не может. Я почувствовал себя прикованным к ней невидимой цепью. Ну всё, думал, это и есть настоящая любовь.

— Поначалу да! Но однажды подошел ко мне друг — его уже нет в живых — и предложил записаться в секцию бокса. Нам тогда исполнилось по четырнадцати, и уже можно было. Ну во-первых, нагрузки были такими, что всю дурь из головы вышибло. Учиться тоже приходилось только на четверки-пятерки, а то из секции выставят. Во-вторых, через полгода я заметил, что старшеклассник от моей Светы отвернулся, а она по-прежнему за ним бегает. В-третьих, нас научили неплохо драться. И вот на вечере танцев в школе Света приглашает воздыхателя на белый танец, а он ей грубо отказывает и смеется на весь зал. Света увидела меня, бросилась на грудь и заплакала. Я как мог ее успокоил, а сам подошел к парню, увел его за руку во двор и — увы, да — избил. Свету я тогда вернул, она снова стала со мной дружить, но ее первую измену забыть не мог. А потом была вторая измена, третья — и так далее.

— Пытался, но не смог. Нет, девушки, конечно, случались, и не раз. Но как до интима доходило — передо мной лицо Светы появлялось — и всё, «любовь ушла, завяли помадоры»!

— Ну, если честно, то трагедия в моей ситуации пополам со счастьем.

— Она же каждый раз после очередного фиаско ко мне приходила, рыдала у меня на груди, как тогда в школе. И даже иногда, переступив через гордость, признавалась, что я у нее один такой верный, что она только меня любит. А однажды, когда «перебесится» обязательно ко мне вернется и уже навсегда.

— Называй как хочешь, только наша больная любовь есть, до сих пор жива и, надеюсь еще «из искры возгорится пламя».

— И тут, как говорится, не было счастья, да несчастье помогло. Загорелся я написать книгу. Показал ее друзьям, священнику — оценили неплохо. Потом сходу вторую написал, потом третью… Издали книги у нас, потом за рубежом, а потом по совету опытного товарища и в интернете разместил. Слава прокатилась — вперемежку с завистью и замалчиванием, в общем все как у путёвых. И тут, в один солнечный день с газетой и книжкой в руках прибежала ко мне Света и как закричит: «Что же ты меня такой идиоткой изобразил! Как тебе не стыдно?» Я говорю, очень даже симпатичной идиоткой, между прочим. И зачитал ей три отрывка, где она — просто супер-вамп, вся в цветах и бриллиантах. У нее было как-то увлечение богатеньким ювелиром и дизайнером одежды, одновременно. «Всё равно я себе там не нравлюсь!» Тогда я говорю, а с чего ты взяла, что я о тебе писал? Имя другое, возраст нежнее, рост выше, ноги длиннее, номер не первый, а третий — и декольте типа «сэрцэ во двор». Единственное, что тебя делает похожей на книжную Лену, это быстрая смена партнеров, но это сейчас такая всеобщая женская беда. Так что… Света опять разрыдалась, опять мне на грудь упала и в который раз призналась, что я у нее один, а все остальные — так, для жизненного опыта. А как успокоилась, умылась, села вот тут, на твое место и предложила отныне писать главную героиню с нее, а уж она постарается соответствовать высоким идеалам, так сказать и всё такое.

— А я не описываю конкретно Свету. Я, кстати, ей это объяснил. Но стремление стать лучше и соответствовать идеалам беллетристики, этого я никак не мог запретить.

— Не закончилось, а продолжается, но уже совсем на другом уровне. Мы уже дважды женились и разводились, и еще не поженились в третий раз, она еще иногда по привычке погуливает, но после очередного фиаско прибегает, кается, плачет, просит простить и об этом в книге не упоминать. Я ей предлагаю сюжеты, которая она должна прожить, разумеется, со мной. Она пытается, старается, но срывы пока случаются.

— А как же, возил и не раз. И, знаешь, старец ее всегда принимает по-доброму, ласково, без осуждения. А Света просто стелется перед ним, как травка, так искренно кается, рыдает, бьет себя кулачком в грудь… Но возвращается домой и… Помнишь, как там у Блаженного Августина в его «Исповеди»: «Боже, сделай меня святым, но только не сейчас!»

— А хочешь я тебе еще вывод подарю «безвозмездно, то есть даром»! Тебе, Юра, не приходилось наблюдать одну странную тенденцию? Даже святым, даже праведникам Господь попускает пасть, согрешить так, чтобы об этом все узнали. А для чего?

— Вот именно! Самая беспощадная война на земле идет именно за смирение, как единственное оружие против зла, против гордыни, тщеславия. Может потому наш старец с такой отеческой любовью и относится к моей Светлане, что видит в ней современную Марию Египетскую. Ведь блудница она была знатная, а после многих лет борьбы со страстями, Мария стала святой покровительницей всемирного монашества! Ведь в каждом монастыре имеется храм Марии Египетской, и монахи каждый день ей молятся. А почему? Да потому, что блуд касается любого нормального человека — это всеобщая беда, и всеобщее поражение… очень хочется надеяться, что временное. И всем нам — для смирения. Чтобы никто себя праведником на считал.

— Как и раньше! — улыбнулся Иван, обнаруживая некомплект зубов во рту. — Ты уже весьма успешно это делаешь. И подобно монаху Зосиме, который кланялся и брал благословение у бывшей блудницы, — это мне у тебя учиться надо. Ты же целую семью из болота вытаскиваешь и собираешь в кучу. Так что благослови, отче!

— Давай лучше я свежего кофейку сварю, — невозмутимо сказал Иван. — А то кофейник пуст, а мне с тобой надо кое-о-чем поговорить.

— Ну вот, выпей свежачка, Юра, — поставил он поднос, пахнущий кофе, на балконный столик, — а я тебе вот что скажу. Только не удивляйся. Мне в академии благословили написать исследовательскую работу по сериалам. Ты как, смотришь сериалы?

— А вот зачем! — тряхнул головой оппонент. — Сейчас в сериалы перекочевала вся идеология, вся душевная и духовная жизнь человечества!

— Ага, значит, все-таки кое-что смотрел! Но видимо, не лучшие образцы продукции. А мне деваться все равно некуда, поэтому качаю и смотрю пачками. И вот, что заметил — да, много некондиции, много откровенной халтуры, но стали появляться и неплохие сериалы. Вот тебе коротенький список. — Протянул он мне листок. — При случае, пожалуйста, глянь и мне свое мнение выскажешь. Ладно?

— Это понятно.

— И это понятно.

— А вот и не зря! Ты откроешь для себя новую страницу ментальной жизни вселенной. Смотри: в сериалы сейчас направляют лучших сценаристов, режиссеров, актеров, финансовые потоки. Там началась новая война за души миллионов человеков, а нас там нет!



— Для полноты картины вам с Борей нужно изучить так называемый бизнес.

— Маловато, — проворчал академик. — Военные для того и существуют, чтобы охранять труд мирных граждан. Вот и потрудитесь как обычные мирные предприниматели. Заодно на свадьбу заработаете, ведь у вас с другом всё к этому идет. На этот раз поддержки от нас не будет — для чистоты эксперимента, так сказать. Сферу деятельности выберите сами. Как заработаете, скажем, по десять миллионов условных единиц, можете от практики приступать к обычному анализу. Потом — вывод, текст диссертации и защита. Успехов!

«В начале славных дел», не сговариваясь, мы зашли в храм. Исповедались у отца Владимира, взяли благословение и сразу получили совет: «Вот, как раз пришел наш благотворитель, посоветуйтесь. Зовут Руслан».

— Зачем батюшка послал ко мне? Денег нужно?

— Скромненько, — улыбнулся саркастически он, — но со вкусом. Я свой первый миллион зарабатывал четыре года, а потерял во время кризиса за три дня. Но связи остались, наработки и схемы тоже, так что восстановился и продолжил, с Божией помощью. У меня такой принцип: зарабатывай сам и дай заработать другим, особенно если это братья духовные. Ну и, конечно, не забывать о благотворительности.

— Для начала скиньтесь с другом хотя бы по тысяче условных и откройте фирму. Вот визитка — это юристы, с которыми я работаю много лет. Одно название чего стоит: «Супер-Лекс» — от известного выражения «Lex superior derogat legi inferiori» («Высший по силе закон отменяет закон низший»)! У них есть зарегистрированные фирмы, только ваши данные в документы вписать и можно начинать. Если капитала нет, то запишите перечень дефицитных товаров, которые продаются на условиях предоплаты. Узнайте, что по какой цене имеется на складах, заключите договора на реализацию. Подберите логистов понадежней. Размещаете рекламу, много рекламы, предлагаете товар по цене на десять процентов ниже рыночной и — только успевай получать деньги, проплачивать на склад и отгружать. Если нет денег на офис, работайте первые дни дома за компьютером и на телефоне, выезжайте только на отгрузку с комплектом документов. Позже арендуете офис в приличном здании. Ну что еще, в качестве гаранта и юридической поддержки называйте наших юристов из «Супер-Лекса» — их знают все, авторитет у них международный. И попасть под их крыло — немалая удача.

— Обращайтесь. И не забывайте о благотворительности. Успехов!

И вот наступил первый день нашего «так называемого бизнеса», прозвучал первый телефонный звонок, второй, десятый, сотый… Пришлось нанять секретаря, как ни странно, ею стала Дина с ее мелодичным голосом и ангельским терпением — таким доверяют сразу и навсегда. Работали они на квартире у Бори. Я сопровождал грузовики, отгружал товар, но заказов было так много, что мне тоже пришлось нанять помощников. Очень быстро на нашем счету появилась немалая сумма, из которой мы выплачивали зарплату, налоги, аренду офиса в центре города и соответствующих нашему статусу лимузинов. Разумеется, каждую неделю мы с Борисом подводили итоги, не забывая составлять аналитические отчеты, которые лягут в основу дипломной работы. «Для чистоты эксперимента» мы расширяли поле деятельности. Кроме торговли дефицитным товаром, организовали дочерние фирмы по строительству коттеджей на бросовых загородных землях, ремонту и продаже автомобилей, открыли сеть недорогих закусочных и спортивные залы.

Итак, завершив квартальный отчет, очистив прибыль от необходимых выплат и налогов, мы обнаружили на счету фирмы двадцать шесть миллионов условных единиц — и решили остановиться. Перво-наперво, перечислили благотворительную помощь на банковский счет храма, не забыли альма-матер, то есть академию, продали фирму за символическую цену в один рубль Федору, а вот Руслан от поощрения отказался: «Вы же храму благо сотворили? А мне ничего не надо, но за благодарность спасибо!» Не забыли и себя, перечислив на личные счета по десять миллионов «на свадьбу».

— Продолжайте в том же духе. В завершающей части работы ожидаю увидеть самые строгие выводы и рекомендации. — Потом со вздохом: — Теперь понимаете, сколько у нас работы. Сколько у нас врагов. Понимаете, почему вас готовят именно в тайные советники. Работайте, бойцы. С нами Бог, за нами страна.

7

Как говорит наш старец, самым главным врагом моей жизни является гордыня ума. Случается она от превозношения ввиду огромного массива знаний, которые поместились в закрома памяти. Превозношение опьяняет, надувает человека солидностью, он уподобляется одновременно индюку, а в случае недовольства — и разъяренному кабану. Вот почему вместе с непрестанной покаянной молитвой в душе зреет потребность в самоуничижении. Это искусство придется изучать и совершенствовать всю жизнь, до последнего дыхания. Особая опасность исходит от необходимости выглядеть солидно и властно. Часто вспоминаю слова Виктории, сказанные в буфете академии при знакомстве. Видимо, сам ангел в тот миг надоумил ее. Не думаю, чтобы она размышляла на эту тему, просто в нужном месте, нужному человеку она сказала то, что станет со временем очень важным: уходит время икономии, наступает время самосокрытия.

Как и все остальные дела за последние годы, наше дипломирование происходило в ускоренном темпе. Практика, сдача экзаменов, написание дипломной работы, публикация статей в журналах под грифом «для служебного пользования» — все этапы были напрочь лишены «заорганизованности» и чиновничьих проволочек. Лично мне это нравилось, потому еще, что с каждым академическим днем всё глубже понимал одну истину — не знания, не корпение над бумагами и сбор данных, а познание воли Божией и исполнение её на уровне каждого человека — вот что главенствует в жизни страны.

В голове пульсировала неотступная мысль: а что, если это Сам? Тот, к кому все народы вселенной будут обращаться «your Majesty», кто в последние времена станет удерживать мир над пропастью вечной погибели. Люди Божии признают друг друга по свету, исходящему из души, лично меня сияние этого человека буквально ослепляло! Нет, это никак не мешало моему докладу, наоборот — во мне росло сакральное и явное ощущение, что мы с ним, мы со всеми этими строгими солидными учеными и военными, в настоящее время совершаем великое дело служения великому Царю всех царей, Свету светов, огромной Божественной Любви. Бог посреди нас! В те минуты, растянувшиеся на годы, и вместе с тем, спрессованные до миллисекунды вечности, выходили за пределы суетного восприятия — за горизонт, в прекрасную бесконечную вечность.

По завершении доклада Бориса, который вызвал одобрительный гул среди комиссии, нам вручали заранее заготовленные дипломы доктора наук, мне — социологических, Борису — технических наук. Академик по-стариковски прослезился, руководитель диплома улыбнулся, может быть, впервые за многие годы; зарубежные академики восклицали «perfectly!, wonderfull!, excellently!», а я вытирал правую ладонь платком и ждал момента, когда пожму руку незнакомцу. Наконец, дошла очередь до него. Он опять пронзил меня рентгеном глаз, крепко пожал мне руку и произнес едва слышно:

— Готов умереть… за наше общее дело! — прошептал я ошеломленно.

Я же стоял остолопом и едва удерживал сердце, рвущееся из груди. Потом меня ударил по плечу Борис, потом обнимали академики, профессора, жали руку суровые военные… Потом посыпались поздравления друзей, родственников… А я снова и снова возвращался в те блаженные минуты, когда общался с человеком, который вскоре перевернет весь мир, причем именно так как нужно — с головы на ноги. Мне очень хотелось надеяться на то, что это был именно он. Да нет, не хотелось — я был точно уверен в том. Как там у Луки: «Не горело ли в нас сердце наше, когда Он говорил нам…»



1

— Привет, Коронатус! — кричал он. Подойдя ближе, пояснил: — Не удивляйтесь, я сидел в кабине пилота и услышал ваш позывной. А мне понравилось: не сокол там, или сапсан, а венценосный орел (на латыни, Stephanoaetus coronatus) — страшный зверюга, поднимает в воздух добычу весом в пять раз больше собственного.

Вика до сих пор не проснулась и вела себя соответствующе. Видимо воспользовавшись моим недоумением и ее апатией, парень схватил вялую ручку дамы и запечатлел «чмоки».

Новобрачная выдернула руку из лап нахала, вытерла о штаны и буркнула «угу». В тот миг крошечный аэродром оглушил рев двигателя взлетающего самолета, я думал, Боинга, но то был лишь такой же примус как наш, только взлетал совсем рядом. Пытаясь перекрыть грохот он, улыбаясь, закричал, обращаясь ко мне:

— Да, да, что-то припоминаю, — сознался я.

— Всё просто, — пояснил Валера. — Как известно мы, «беглые холопы», вынуждены как-то обороняться, а единственное направление, откуда может прийти опасность — это Россия с её коррумпированной властью и вездесущими бандитами. Поэтому моя служба безопасности информирует о появлении на нашем горизонте русских, прибывающих на лимузинах или джетах. Вы, наверное, в «Карлтон»? Могу подвезти.

— Кто бы сомневался! До встречи, Юра, Вика! — махнул весьма подвижной рукой Валера и побежал в сторону стоянки автомобилей.

Еще одним заданием было посещение церкви Михаила Архангела. Там намечался раскол, одну из сторон которого поддерживал наш Патриарх. Мы должны передать лично в руки владыке послание и подарок. Да и где же еще отдохнуть душой, как не в храме.

Однако, мы едем по бульвару Александра Третьего. Здесь потише, народу гораздо меньше, вон и детишки в прохладной тени парка летают на качелях, с визгом съезжают с полированного языка горки. Среди французских «бьен!», «шарман!», «пасс, Жюли!», слышны вкрапления «ура!», «здорово!», «еще хочу!», «Машка, пусти!». Мимо нас проплывает «Театр Александр III», выглядывает из кустарника похожая на виллу олигарха «Гостиница Александр III» — на удивление маленькие, не соответствующие богатырским габаритам царя, а тут вывеска медицинского центра «Катя» — опять же что-то родное, доброе. Среди лавра, пальм и густой платановой листвы белеет часовня основательницы русского Александринского квартала Канна — Александры Скрипицыной — крошечный шедевр, с куполом и колоннами. Когда-то этот городок назывался Русской Францией, здесь всё строилось и наполнялось соотечественниками, в основном, конечно, знатью.

Входим в светлые покои храма — здесь всё белое, просторное, выгнутое ввысь. А ведь, глядя снаружи не скажешь, какой тут простор, там вовне, всё храмовое пространство кажется небольшим, скромным. Подошли с Викой к порталу, обрамляющему царские врата, навстречу выходит молодой мужчина в стихаре, видимо чтец. Говорит, что владыка срочно улетел к американскому Патриарху, в храме он один. Что делать, звоню академику, спрашиваю можно ли отдать патриаршее послание чтецу. Вручаю пакет с сургучными печатями, он с поклоном и целованием принимает, как святыню, уносит в алтарь. Остались одни, постояли в наступившей тишине, из алтаря послышалось напевное чтение Псалтыри, узнали 50-й псалом Давида, на словах «воздаждь ми радость спасения Твоего и Духом Владычним утверди мя» меня, как всегда, пронзила невидимая молния «радости спасения», ослепила, обрадовала и позвала в неведомое блаженство.

Сзади нас, в дальнем углу храма произошло странное шевеление, от размытой тени отделилась фигура мужчины, и я вздохнул — Валера с улыбкой до ушей подошел к нам. Вика спрятала руки за спину и нахмурилась, я не без усилия, троекратно коснулся скулой его надушенного лица со словами «Милость и истина сретостеся; правда и мир облобызастася…», на что брат ответил неожиданно: «…истина от земли возсия и правда с небесе приниче», — и мы втроем тихонько рассмеялись, всё нормально, свой парень…

Мы вышли из храма, обошли его справа и среди густого кустарника обнаружили черные ворота с крестами. Валера открыл, со скрипом распахнул тяжелые створки, включил свет, и мы вошли в полуподвальное помещение, в атмосфере которого устоялся аромат ладана и свечного воска. Он подвел нас к белому мраморному саркофагу в окружении военных знамен, с литыми лавровыми листьями по бокам. Края двух знамен вместе с огромной георгиевской лентой осеняли изголовье саркофага. Здесь же стоял большой подсвечник с тремя горящими свечами, на горизонтальной плите возлежали Библия, потемневшие иконы, кресты.

А тут и Сергей-младший «заболел» ностальгией по России. Приехал он в Москву, от Интуриста прикрепили к нему переводчицу, девушку необычайной красоты. Граф Сергей Алуффи-Пентини влюбился в переводчицу, примерно так же страстно как раньше его отец, и у них случился роман. Девушка забеременела, а делать аборт по требованию офицера госбезопасности отказалась. Видимо, надеялась, что граф когда-нибудь узнает о сыне и обеспечит его будущее. За своё упрямство девушка лишилась престижной работы, а чтобы замять скандал и не потерять должность самому, офицер заставил выйти замуж за красавца-передовика производства, пока беременность была на ранней стадии, он же устроил ее на работу в детский сад, он же обеспечил семью жильем.

— А затем, дорогой Юра, — устало произнес осипшим голосом Валера, — что в этом саркофаге покоится твоя прабабушка. А отец твой, граф Сергей Алуффи-Пентини, потомок герцога Лейхтенбергского, тебе, как единственному наследнику отписал солидное состояние, в основном, в виде замков, вилл и столичных апартаментов. Так же выправил необходимые бумаги, удостоверяющие твое аристократическое происхождение. Думаешь, если бы этого не было, тебя пустили бы в закрытый Travellers Club, где мы с тобой познакомились! Думаешь, бегал бы за тобой как мальчишка престарелый академик!

— А знать то, что необходимо, и нюхом чувствовать, что дает прибыль, — это моя работа. Я этим свои миллионы зарабатываю. Сейчас информационный бизнес становится приоритетом развития всего человечества.

— Мне денег, Юра, от тебя не нужно. Это я так, в качестве презента. Про мой нюх помнишь? Так сей подлый проныра подсказывает, что за такими парнями как ты, дорогой друг, будущее. И я, клоун придурковатый, хочу быть с тобой в одной команде. Помнишь, как заканчивается самый лучший сценарий мирового кинематографа?

— Да, да! Вот эти слова: «…думаю, это начало прекрасной дружбы!» Так что поклонись своей прабабушке, и пойдемте отдыхать! Мы это заслужили.





И да, мы сидели на кормовой палубе, ужинали, обсуждали фильм и любовались звездами. Пока ожидали официанта с заказом из ресторана, мы с Валерой доедали запасы из холодильника — сыр с плесенью, окаменевшая колбаса, сухари, вино, маринованные оливки с креветками, от чего дамы, поморщив носики, воздержались. Наконец, официант заехал прямо на пирс на минивэне, бегом вынес и расставил по огромному столу на палубе десяток подносов, накрытых серебристыми полусферами, два ведра с шампанским во льду, выхватил из рук заказчика хрустящие бумажки, сел в авто и уехал — тут и пошел пир горой. Чтобы не разжигать зависти прижимистых аборигенов, Валера отогнал судно к горизонту, но и здесь нас окружили белые кораблики, правда уже с русскоязычными гостями на борту.

— Моя снежная Снежана, холодная как лед в ведре с шампусиком. Впрочем, внимание обращать на нее не обязательно, хочет, пусть сидит, она ест и пьет мало, так что ненакладно.

Наши дамы спустились в каюту «пошушукаться», прихватив со стола миску устриц и початую ёмкость с белым вином. Я проводил их подозрительным взглядом, помня признание Виктории о том, что от вина она дуреет, а от водки трезвеет. Дверь не закрыли, чтобы «не зажариться от духоты». Валера предлагал план будущего «ментального погрома» — «Севильский цирюльник» Россини в Миланском Ла Скала с прекрасной меццо-сопрано Изабель Леонард, фестиваль Оззи Осборна, только что выписанного из наркологии, концерт Пинк Флойд, гонки на суперкарах, мотоциклах и лошадях, прыжки с парашютом… В это время из каюты стали доноситься реплики на повышенных тонах:

— Нашла над кем реветь! Да твоя Шэрка Стоуниха — старая лошадь!

Раскрасневшаяся новобрачная выскочила из каюты, неверным шагом подошла к нашему культурному столу и прошипела:

— Из дуэльного оружия только веники, — невозмутимо ответил хозяин.

— Это можно, — сказал Валера, подошел к двери каюты и громко выпалил: — Снежана, надень самое лучшее платье, нацепи брюлики — и ныряй в воду. До берега сама доплывешь. Ты мне больше не нужна.

— Одевайся и ныряй! — не унимался олигарх. Вика стояла, вцепившись в столешницу и ликовала. Я ошеломленно молчал, привычно тестируя испытуемого в шоковой ситуации. Валера, не дождавшись реакции на свою команду, спустился в каюту, вывел девушку, ловко швырнул за борт и запел: — И за бооорт её бросааает в набежавшую волну! — Из соседних плавсредств раздались аплодисменты и вопли «Браво! Бис!» А бордовый пузан с золотой цепью на бычьей шее крикнул со своего трехэтажного катера, указывая на троих «морячек» в серебристых платьях с декольте до пупа: «Слышь, гражданин Разин, у меня тут еще «княжны» про запас имеются, можешь и их за борт бросить!»

— Ну хоть довези до берега! — взмолилась Снежана, взбивая пену в пучине вод. — Я же утонуть могу!

— Думаю и нашей Виктории пора на боковую, — сказал я и повел буйную новобрачную в гостевую каюту.

— А тебе никто и не позволит. Всё, на горшок и спать! А то, видишь, какие у нас, у морских волков, крутые приёмы воспитания!

— Обращайся, при случае. Может я тебя еще раз не выброшу.

Утром по запаху кофе нашел кухню. Снежана в траурном черном платье, черных колготах и потеках на лице, увидев меня, шмыгнула в подсобку с кастрюлями и затаилась. Я соорудил легкий завтрак из сливочного торта, взбитых сливок и йогурта, прихватил с собой полный кофейник и всё это на серебряном подносе принес новобрачной, в постель. Она учуяла аромат крепкого кофе, поднялась, застонала, видимо вспомнив вчерашние приключения, отведя глаза, выпила залпом чашку кофе и только после этих манипуляций прошептала:

— Да я и не собирался. Тортик будешь?

— Можно, и даже нужно. По-моему, кроме устриц ты вчера ничего так и не съела.

— А что, тебе на самом деле, «Сломанные цветы» понравились?

— Зачем же на девчонку напала?

— На вениках? — напомнил ей фразу яхтсмена.

— Этот мооожет! — подтвердил я.

— Да брось ты, — улыбнулся я, шмыгнув носом, по-пролетарски. — Зачем нам с тобой титулы и замки с виллами?

— Ладно, Викуля-красотуля, хватит хулиганить, пора вернуться к активному отдыху в нашем медовом путешествии. И давай так, чтобы попроще, как у людей, как у любезных сердцу пролетариев.

— Предлагаю пойти на пляж моего «Карлтона», там все-таки почище.

Правда, случилось и на карлтоновском культурном пляже небольшое приключение. Мимо нас, обнаженных до тончайших плавок, лоснящихся от крема для загара, проходил лысый усталый голливудский китаец Джон Ву, малорослый, кривоногий, совсем не похожий на своих актеров-суперменов, которых он безжалостно резал, расстреливал, взрывал пачками на съемках собственных триллеров. Видимо удрал от жюри, надоело ему там всё — а тут мы, такие медовые и молодые, особенно Вика — девушка была в тот день в ударе. Засмотрелся он на Викторию, остановился и принялся усиленно неприлично улыбаться. Новобрачная приподняла черные очки, взмахнула рукой и выкрикнула команду, которую обычно подают боевой собаке: «Джон! Фу!», тут еще мы с Валерой приподнялись и угрожающе напрягли мышцы плечевого пояса — лысый китаец, не дождавшийся восторгов, обиделся и поспешил ретироваться.

Во избежание новых инцидентов с побоями, я перевернулся на живот и стал читать бестселлер Карлоса Сафона «Тень ветра», который хвалили, но мне только сейчас удалось до него добраться. Одолев книгу за полтора часа, я предложил сообществу посетить Барселону, благо она тут рядом, буквально в паре часов на скоростной яхте, особенно учитывая её 1700 лошадиных сил и уж больно смачное описание автора одного из самых красивых и необычных европейских городов.

— Нет, в Японию не хочу, — закапризничал я. — Не нравится ковыряться палочками в сырой рыбе в перебродившей соевой бурде. Все-таки каталонцы пользуются привычными вилкой и ложкой, а рыбу едят термически обработанную, чтобы глистов не подцепить. Да и Мураками, насколько мне известно, предпочитает проживать в Лондоне, любуясь родиной издалека.



Конечно, глиссировать в белоснежной пене на скоростном катере — занятие увлекательное. На каждой высокой волне, лодка выпрыгивала из воды и летела по воздуху, приводняясь с легким ударом днищем по упругой воде — Вика с непривычки взвизгивала, я вздрагивал, клацая зубами, яхтсмен с ростовчанкой сохраняли на физиономиях покерное бесстрастие. Я вспомнил, что мы с Валерой так и не поговорили о его делах, спросил:

— Ну что ты, Юра! Да я только ради скоростного экстрима и купил эту лоханку. Да ты хоть минуту посиди за рулем, сам всё поймешь.

— Кэп, — обратился я к Валере, — раз уж мы летим в Барселону Карлоса Сафона, давай пригласим туда и нашего Ивана Павловича. Он писатель, который называет себя «летописец», ему тоже это может быть полезным.

А Барселона оказалась именно такой, какой я и ожидал увидеть, а не такой, как ее описывал в книге Сафон. Широкие площади, просторная набережная с пальмами, дома в мавританском, романском стиле, вперемежку с готикой, модерном, похожие на дворцы или замки, и конечно удивительные и необычные сооружения Гауди, презирающие каноны архитектуры, напоминающие нечто среднее между стартовыми сооружениями космодрома и оплавленными толстыми ажурными свечами.

— Как это у вас, у любимчиков, всё так просто получается! — сказал Иван, обозревая автомобиль, нас и окружающее пальмово-фонтанное пространство.

Оказывается, он успел поймать такси, проехать по туристическим местам, поэтому нам ничего не мешало погрузиться с головой в Барселону, описанную Сафоном в романе «Тень ветра».

— Жэншчина, слушай, да!, — прошипел я сурово, — мы сюда не цветочки нюхать приехали, да!, а отделять гармонию от хаоса в мировом литературном пространстве, вввах!

— Ну уж нет! — Рубанул я рукой по-комиссарски. — Умирать нужно за Веру, Царя и Отечество, а не за цветочное убранство на европейском кладбище. Ну да, и на кладбище бывает красиво, но тут из могил выползают модные зомби и… как там у Иоанна в Откровении: носят имя, будто живы, а на самом деле мертвы. …И крадутся, потрясая конечностями с отваливающимся гниющим мясом и пугают маленьких доверчивых девочек, и обольщают мертвенной красотой, утаскивая в разверстые могилы.

— Юра, а можно я запишу твои глаголы, «жгущие сердца людей», — пробубнил Иван Павлович, открыв блокнот.

— Погоди, мы еще не побывали в средневековой части города, где и происходят основные события романа, — резонно заметил Иван. — И не забывай, что в романе описываются бедные, запуганные, страдающие люди, а мрачный пейзаж должен подчеркивать их незавидный статус.

— Но как это описал наш гениальный автор! — воскликнул я, открывая книгу и зачитывая отрывок:

– Давай, Даниель, одевайся. Я должен тебе кое-что показать.

– Некоторые вещи видны только в сумерках, – произнес отец, улыбаясь мягкой, загадочной улыбкой, которую, возможно, позаимствовал из какой-нибудь книги Александра Дюма.

– Даниель, ты никому не должен рассказывать о том, что увидишь сегодня. Даже твоему другу Томасу. Никому.

– Здравствуй, Исаак. Это мой сын, Даниель, – сказал отец. – Скоро ему исполнится одиннадцать, и рано или поздно именно он станет хозяином моей лавки. Ему пора познакомиться с этим местом.

– Добро пожаловать на Кладбище Забытых Книг.»

— Силён! — не без легкой зависти констатировал Иван. — А можно чтобы и нам вот так, но еще лучше?

Не без труда, вдоволь попетляв по ущельям, вышли на улочку Святой Анны, где располагался книжный магазин Семпере. Такая же узкая, метров семь в ширину с редкими усталыми прохожими, трехэтажные дома вытянулись в нестройный ряд, смешивая стили и вычурность фасадов. Здесь обнаружили целых четыре книжных лавчонки, в какой именно автор прописал магазин наших честных нищих букинистов, можно лишь догадываться.

— Тогда, может, найдем ресторан «Четыре кота» и поедим? — предложил Валера. — Для психологической компенсации.

«— А почему следует непременно идти в «Четыре кота»?

— Именно поговорить! — согласился Иван. — Ведь всё это, — он поводил пальцем по кругу, — стимул для начала очень серьезного исследования.

Я нашел нужное место:

— Кстати, дом этот является одним из шедевров архитектуры, — заметил Валера. — Посмотрите: скульптуры, колонны-пилоны, арочный вход по эскизу Пикассо...

Внутри заведение оказалось неожиданно просторным. Высокие потолки с подвешенными коваными люстрами, желтые стены с картинами, огромные букеты цветов. Валера подозвал официанта, незаметно сунул ему в карман купюру, и тот нас проводил в место потише. Принес кофе, потом заставил стол салатами, рыбой, раками, хамоном, вином.

Утолив первичный голод, откинулись на спинки стульев.

— Серьезно, с тобой? — произнес я задумчиво. — Думаю, рановато. Чуть позже. Еще не всю твою программу выполнили, не все конфликтные ситуации протестировали. А вот с Иваном нам бы неплохо обсудить симптоматику искусства. Почему именно здесь, в городе Сафона? А потому, что мэтр — один из лидеров нуара, который предпочитает мрачное видение окружающего мира.

— Отсюда увлечение магией, — продолжил Валера, — инопланетянами, насилием, развратом, наркотой…

— …Занудные мужики, нагоняющие тоску на даму за столом, — проворчала Вика.

— А ведь дама права! — резанул Иван, залихватски опрокинув в рот бокал вина. — Что это мы уподобляемся тем, кто заливает в наши души негатив в особо крупных размерах! А пошли они!.. Прочь уныние!

— Ладно! — Махнул я рукой с болтающимся листиком хамона на вилке. — В таком случае, вот вам толерант-ней-ший выход из создавшегося кризиса мнений. — Постучав ножом по бокалу, торжественно произнес: — А что нам сказал великий пророк и псалмопевец Давид?

— А сказал он вот что: «Уклонися от зла и сотвори благо; взыщи мира и пожени и».

— Как я, убогий, это понимаю? — Придвинул бутылку коньяку и указал на нее пальцем. — Вот это зло! Мы уходим от него подальше, — отодвинул ее на край стола и показал на вазу с виноградом. — А вот здесь, на месте хорошем и полезном во всех отношениях, мы станем творить благо! Пусть зло живет там себе, вдали от нас, и само себя пожирает. А мы в новом месте станем творить добро, которое всегда побеждает.

Кофе был настолько черным и крепким, что сразу ударил по мозгам и сердцу, но мы выдержали удар. Вышли на потемневшую улицу бодрыми и полными сил. Быстрым шагом добрались до стоянки нашего автомобиля. Валера включил телефон, прочел сообщение и серьезно сказал:

Остановились мы у особняка примерно в четыре этажа с желтым фасадом, окруженного пиковым забором. Надавили на кнопку стилизованного под старину звонка. Вышел пожилой мужчина и по-английски сообщил, что ему уже позвонили и предупредили: сейчас явится хозяин дома.

— Надеюсь, вы не собираетесь нас выселять? — испуганно спросил арендатор.

— Конечно, — воскликнул он облегченно, — с удовольствием! Ваши спальни всегда готовы, белье свежее, чистота идеальная!

— Смотри, какие высокие окна! Там устроим бойницы, установим станковый пулемет. Отсюда весь квартал и половина города, в случае чего, хорошо обстреливается. Наш дом — наша крепость! Короче, но пасаран, камрад!

Утром выпили кофе в гостиной с камином, попрощались с вежливо-испуганными арендаторами, ободрили как могли, еще раз взглянули на особняк, еще раз поразились его скромному величию, а Валера между прочим сказал:

— И чего это я в тебя такая влюбленная! — почти серьезно пропела Вика.



Наш разговор с Валерой в «кошачьем кафе» Барселоны насчет «серьезного» обсуждения его перспектив, заставил резидента поторопиться с выполнением планов культурной программы. Не успели мы с Викой хоть немного позагорать под жарким солнцем и поплавать в прохладном пока еще Средиземном море, как Валера на своем шестиместном самолетике доставил нас в Милан.

И вот одна из таких, под гром аплодисментов, выбегает на сцену. Это обещанная Валерой красавица меццо-сопрано из американских прерий Изабель Леонард в изысканном платье с открытыми плечами, очень открытыми и красивыми — это я узнаю по тычку локтем от Виктории в мои ребра, закованные в дорогой костюм, специально купленный для оперы, да я еще неприлично долго прирастаю переносицей к театральному биноклю. Не переставая передвигаться от спящего старика слева — к столу с письменным прибором и апельсином справа — Изабель напевает даже мне знакомую песенку из репертуара Фроси Бурлаковой: «каватина Розины из оперы про парикмахера "Севильский цирюльник", музыка народная — Джи Россини». «Я так безропотна, так простодушна, вежлива очень, очень послушна, и уступаю я, и уступаю я всем и во всём, всем и во всём. Но задевать себя я не позволю и всё поставлю на своём! Сто разных хитростей, и непременно всё будет так, как я хочу! Ни перед кем я не оробею и всё поставлю на своём!» Да простят меня фанаты, утрамбованные в огромный зал Ла Скалы, потеющие от восторга и духоты, но прекрасная «о, Изабель!» никак не дотягивает до блистательной Фроси ни по громкости визга, ни по харизме. Завтра я и не вспомню Изю с её голыми плечами и грудью, а наша Фрося Бурлакова из суперблокбастера «Приходите завтра» — это на века!

Вспомнился хор старых коммунистов под управлением моего отца, который собирался у нас на кухне седьмого ноября, распевая революционные песни — так они получали только «аплодисменты» соседским ножом по батарее парового отопления. А тут!.. Разномастная публика — от таких же седых стариков до юных панков с красно-зелеными хаерами — рукоплескала от каждого рифа заученных наизусть композиций Флойда. А тут еще Гилмор запел на французском Je Crois Entendre Encore — арию из оперы Бизе «Искатели Жемчуга», 1863 года издания — после такого «бонуса» вроде бесстрастные северяне, просто взревели, как давеча оперные горячие итальянские парни, думал, разнесут королевскую резиденцию вдребадан, но обошлось. Не знаю как кому, а мне стало ужасно жалко этих подержанных пинкфлойдовцев, что-то мне подсказывало, что живьем увидеть их вряд ли удастся.

Началось как обычно, с полета на джете в недра старой недоброй Англии. На этот раз мы приземлились в Аэропорту Восточный Мидландс, на суровом британском Бентли домчались до американского отеля Хилтон, скромного одноэтажного, в виде микрорайона коттеджей. Наш с Викой номер был выполнен в голубоватых тонах, что напомнило мне песенку из репертуара Вертинского:

Твой ребенок опочил.

И часы остановил.

Мы добрались до деревушки Касл Донингтон, где прямо на трассе автодрома установили огромную сцену для самовыражения двух десятков рок-групп, самого тяжелого металлического сумасшествия. Оставили наш черный лимузин на платной стоянке и пешочком влились в самую гущу народных масс. Валера остановил Вику, пытавшуюся пробиться в самые первые ряды, и посоветовал остаться в рядах последних, ближе к путям отступления.

Оззи запрыгал на месте, захлопал в ладошки над головой, многотысячная толпа послушно повторяла гимнастику. Вокал солиста, по-девчоночьи визгливый, перекрывал остальные звуки и стал меня раздражать. Но в тот миг мощно вступила гитара и визгливая какофония стала приобретать приличное звучание. «Тони Айомми, — крикнул мне на ухо Валера, — виртуоз!» Перед нами волновалось море голов, поднятых рук, на плечи парней стали карабкаться девушки, первых двух, что ближе к центральному проходу, аккуратно сняли охранники в желтых куртках, до остальных дотянуться не сумели. Минуте на сороковой от начала концерта, мы с Викой разогрелись, втянулись в ритм, наши головы двигались в такт музыке, наши руки поднялись и вписались в народную волну. Но вот в следующей композиции сменился ритм, Оззи пригубил губную гармошку, мы разом очнулись и стали крутить головами в поисках выхода. Валера выдернул нас из толпы, которая со стороны выглядела до неприличия приличной, наши люди давно бы устроили тут компактный такой ядерный взрыв, а эти… нет, не наши люди.

За спиной прозвучало длинное ругательство с невежливым обращением «рашн пигз». Я оглянулся — нас преследовала четверка бритоголовых парней в кожанках с шипами, с нацистскими татуировками на шеях.

— Отчего же, это можно, — как можно спокойней прохрипел я. — Сейчас, только выйдем на ринг. — Указал я подбородком на полянку между шатров.

— Мне тоже хочется! Дай и мне треснуть! Ну хоть того дрища со шнобелем!

Валера встал спиной к спине, я чувствовал позвоночником мелкую дрожь боевого возбуждения друга. На меня же, как всегда в таких случаях, напало полнейшее безалаберное спокойствие.

Оглушительно пропищав на манер Оззи Осборна последнюю порцию ругательств, окружившая четверка бросилась на нас с кулаками. Тремя молниеносными ударами в открытую челюсть я опрокинул троих бритоголовых. Валера треснул дважды по корпусу четвертого, тот рухнул.

— Стооояяять! — осадил я воинствующую амазонку, втайне любуясь сверкающими глазищами в пол-лица.

Я оглянулся и получил скользящий удар по груди от восставшего «дрища со шнобелем». Что с них взять — пьяные, тупые, вместо алой крови тёмное пиво. Чтобы успокоить дерзкого парнишку, исполнил любимый апперкот. От удара снизу в солнечное сплетение и выше в челюсть, противника подняло над травкой на полметра. Как в замедленной съемке он пролетел метра полтора и упал сначала на затылок, потом на спину, завершив приземление двойным щелчком кованых сапог по кожаной груди поверженного сотоварища. Очнулся Валерин противник, пропищал ругательство и, получив от Валеры носком ботинка в живот, отключился окончательно. Я оглядел ристалище и удовлетворенно кивнул. Можно уходить.

Я крикнул, применив ирландский акцент:

Безоружному полисмену видимо не очень-то хотелось участвовать в драке — в горячке можно и самому огрести, особенно от агрессивных ирландцев, а ему это надо... Блюститель порядка поднял руку, изобразив пальцами жест «ОК», повернулся в сторону сцены и вразвалку удалился. Я взял из рук дамы куртку, получил от нее шутливый удар кулачком по ребрам — должна же она хоть кого-то треснуть — и предложил вернуться домой.

В абсолютно черном мраке брёл я, натыкаясь на лежащие тела в позе эмбриона, на пляже с темно-серым песком и нефтяного цвета водой. С каменного закопченного свода над головой неслась звуковая лавина, напоминающая грозовой ливень. Я подсознательно искал выход к солнечному пляжу с голубой водой, с тропическими растениями и душистыми цветами, но вокруг до самого горизонта темнел черный мрак с лежащими людьми, то ли живыми, то ли уже не совсем… Что, сынку, помогли тебе твои ляхи, звучало в ушах. Докатился до ада преисподнего, почернел как головешка обгоревшая, изуверился до языческой тупости — и всё это на пути к Простоте! А когда ты молился с теплотой в сердце, когда каялся до горючих слез, когда вспоминал слова бабушки, наконец? Да ты ли это, Юра? Может быть, твои так называемые титулы тебя с пути истинного во тьму увели? А может, просто совесть потерял?

Очнулся утром, как ни в чём не бывало, напевая «В голубой далекой спаленке Твой ребенок опочил. Тихо вылез карлик маленький И часы остановил». Принял душ, выпил заказанного в номер кофе, съел пирожное и лег обратно, обняв теплую сонную подругу дней моих суровых. Ночное видение уплывало вдаль, а мне во что бы то ни стало нужно его восстановить до мельчайших деталей и запомнить на всю жизнь.

— Отчизна зовет своих сыновей. Искренне советую прислушаться. Особенно учитывая, что деньги ты заработал дома. Вывозить их на запад сродни воровству, за которое ответственности не избежать. Сейчас на милой родине действует амнистия для беглых олигархов. А что будет творится по этому вопросу завтра, никто не знает.

— Если ты еще не понял, гарантии дают западные правительства, банки и твои собственные заблуждения. И, если ты еще не понял, именно они тебя в любой момент так качественно обчистят, что и нитки не оставят. А от меня ты можешь получить только это. — И я протянул ему свою руку. — Если ты еще не понял, это рука друга, который своих на переправе не бросает.

— Всё! — сказал я, поднимаясь. — А теперь мы домой, а ты думай.

5

И вот я один — не брать же хрупкую даму в столь опасное предприятие — шагаю от станции в деревню, напевая песенку из далекого прошлого: «На дальней станции сойду, трава по пооояас...» Единственная тропа заросла густой травой по грудь, я себе напоминал конкистадора, который продирается сквозь тропическую сельву в поисках каучуковых деревьев, в крайнем случае, кофейных. Снизу, от корней травы, поднимался влажный прозрачный пар, из глубин души поднимались нежданные воспоминания. Я не пытался разобраться в нахлынувших ощущениях, пока не увидел наплывающую на меня из сумрака леса необычную березу — от черного комля тянулись к небу три белых ствола. Шаг, еще два — и я вспомнил эту троичную березу, сколько раз проходил мимо и всегда хоть на миг останавливался и приветствовал как живого человека, как невесту в белом платье — и она всегда отвечала, то поклоном зеленой листвы, то скрипом коры, то слезой сладкого сока по белоснежному стволу…

Однажды в праздничный день, когда старшие коллеги по халтуре напились и завалились спать, я вышел из нашей избы и наткнулся на черного бригадира. Обрадовавшись до визга, схватил меня за руку и повел в конторку. Предложил мне домашнего вина, шашлык, я отказался, потому что был сыт. Тогда он пообещал зарэзать самого жирного барана и отдать нашему повару. В конторку постучала и вошла местная девушка примерно моего возраста. Она поставила на стол поднос с крепчайшим ароматным кофе и, поклонившись, собралась было уйти. Бригадир, проследив мой восторженный взгляд, схватил ее за руку и посадил рядом со мной — будешь ему помогать наряды писать, а я вам за это по червонцу дам!

Если бы не тот досадный случай, работа на стройке мне понравилась. Я научился выводить углы кирпичной кладки, из замшелых бревен выпиливать стропила и устанавливать на крыше, замешивать цементный раствор в корыте, рубить дрова старушкам, укладывать шифер, заливать бетон в опалубку, сваривать арматуру, штукатурить, ну и конечно выписывать наряды на получение зарплаты. Росту моей квалификации немало способствовали запои моих коллег — когда они, упившись самогоном, падали прямо на рабочем месте, мне в паре с таким же «салажонком» Витей приходилось работать за всю бригаду. Строго ограниченные сроки строительства, неусыпный надзор агрессивно-пьяного и зоркого председателя колхоза, а также моё собственное чувство ответственности — все эти факторы научили меня полезным навыкам, которые не раз пригодятся в жизни. Кстати, наш бригадир, подобно Артуру, меня тоже обманул, уплатив за большую часть совместной работы сущие гроши. Стоило же потребовать надбавку к зарплате, как меня крепким пролетарским кулаком отправляли в нокаут — но и это в свое время даст необходимую стойкость в моей не всегда устойчивой жизни…

От богатой деревни остались три дома, зато кирпичные, те самые, которые строила моя бригада. В одном из них обнаружилась старая знакомая, служившая директором школы, единственным учителем и библиотекарем, я даже вспомнил как ее зовут — Нина Ивановна. Мне доводилось брать у нее книги, читать газеты и любоваться ее красивым благородным лицом. Сейчас передо мной стояла древняя старуха в морщинах, сгорбленная, седая, но такая живенькая… Она меня узнала, обняла и за полчаса выложила все новости. Все три колхоза в округе разорились, мужики спились, молодежь сбежала в город. Выживали за счет огородов…

Я забрел на кладбище, с фотографии на ближайшем памятнике на меня глянули улыбчивые глаза Полинки. Она умерла в возрасте двадцати трех лет. Сгорела в новогоднюю ночь, пояснила старая учительница, вместе со своим хахалем, председателем, который разворовал и распродал колхозное добро, почему и деньги у него водились. На миг передо мной как на экране кинотеатра, пронеслись последние секунды жизни Полинки — она лежала на кровати в золотистом платье, сжимая в руке фужер с шампанским, в соседнем кресле дремал пожилой мужчина с тлеющей сигарой в руке с растекающейся лужей спирта по ковру из бутылки в другой руке, по телевизору показывали веселых людей, ёлку, гирлянды… Пламя вспыхнуло от огонька сигары, пробежало по ковру, по занавескам, по стенам, обитым деревянной вагонкой. Девушка витала в мечтах, где она танцевала с прекрасным принцем в огромном зале с колоннами и хрустальными люстрами, они, конечно, любили друг друга, а впереди была огромная счастливая жизнь. Ее кровать занялась огнем, жаркое пламя, клубящееся у потолка, спускалось ниже, а девушка улыбалась, так мечтательно, по-доброму, легко и безмятежно — в последний раз. Я тряхнул головой и услышал шепот старой учительницы: прости и помилуй нас, Господи, прости и помилуй, мы Твои дети неразумные, да, пьяные, да, обманутые и сожженные заживо, но мы Твои дети…Твои… Пойдем, Юрик, помянем их по-христиански.

Монастырское хозяйство напоминало черноморский ботанический сад — чистота, уют, каждое растение ухожено, взлелеяно, ни тебе сорняков, ни одного пустующего местечка, лавочки, газоны, даже фонтан. Я спросил сопровождающего монаха, а нет ли здесь японского сада камней, как в академии? Нет, у нас все по-простому, без изысков, ответил черноризец, но уж то, что есть — высшего качества, потому что с молитвой и с любовью. Видел стада коров — каждая животинка чистая, лоснящаяся, крутобокая, с огромным выменем. Пастух на красивой лошади, на голове шляпа как у техасского ковбоя, на седле закреплен магнитофон, из которого раздается спокойная музыка, изливающая на стадо покой и умиротворение. Да, странное дело — за время пребывания «на лоне природы», ко мне не приблизилось ни одно кровососущее насекомое, что заметил только перед отъездом.

Внезапно ощутил себя должником — что-то отложил на потом, но до конца не довел. Открыл блокнот и нашел спешную корявую запись, что сделал для памяти в начале моего пребывания в столь знаковом для себя месте. Конечно, с мирской точки зрения, юность моя могла показаться чередой неприятностей и даже трагедий. Ну в самом деле, меня лупили, обманывали, обкрадывали, использовали зависимое положение — но терпение в перенесении невзгод, «забывчивость» обид, прощение долгов — сделали из мальчишки мужчину, из язычника — христианина. Вот почему в часы молитвы рождалось чувство благодарности к моему Спасителю, который воззвал меня из небытия, за руку провел путем земных скорбей, по-отечески оберегая от смерти, кружившей рядом «как рыкающий лев, ища, кого поглотить». Опять же, не всегда обиды проходили бесследно, особенно когда они касались близких, но — чудное дело — претерпев боль, сжигая в самом себе острое желание мести, скрипя зубами, сдерживая рвущийся из нутра звериный вой — в конце концов успокаивался, оглядывался на пройденный путь, и… наполнялся от макушки до пят тёплой благодарностью к Подателю всяческих благ. Вот именно сейчас, пока я прощаюсь с местом приключений моей юности, сидя под старой знакомой березой, меня наполняет незримый свет, разливаясь вокруг до самого горизонта, и сладкий дух благодарения опьяняет и зовет в дорогу.



1

В моем не вполне благополучном детстве тогда случился весьма тяжелый день. Меня избил парень, которого я считал другом. Да ладно бы лицом к лицу, а то ведь подло, ударил сзади, отключил и потом испинал ногами. Дома на лице обнаружил синюшные отеки, ссадины и классические фингалы под обоими глазами; болели рёбра, наверное, сломанные, ключица, колено и плечо. Пьяный отец, увидев меня в плачевном состоянии, обозвал хулиганом и ударил по лицу, из чисто воспитательных соображений. Мать, проявив классовую солидарность, отвесила подзатыльник, содрала одежду и голым отправила в ванную. Под вечер у нас появилась бабушка, она присела на стул рядом с моей кроватью, положила руку мне на голову и чуть слышно зашептала молитву.

…В тот миг я проснулся, сел на кровати и замер. Бабушка, дремавшая у моего изголовья, вздрогнула и проснулась.

— Бабушка, — прошептал я, с трудом подбирая слова, — сейчас видел будущее. Я там сильный, добрый… Бабушка, — вцепился я в худенькую руку, — там, у меня, этот… такой страшный… враг!

— Почему, бабушка?

— Запомнил, бабушка, — прошептал я, засыпая, улыбаясь во сне, вновь погружаясь в долину света.

— Так это вы заставляли мать убить меня до рождения?

— Есть у меня, знаете ли, такая служба, весьма информированная, называется служба безопасности.

— Мать всю жизнь прожила в страхе. С нелюбимым человеком. Они оба меня избивали, они меня ненавидели — всё благодаря тебе, гнусный продажный мент. Отец знал, что я не его сын, а мать ему всю жизнь подчинялась из страха. И ты говоришь, «устроил в лучшем виде»?

— …А теперь ты узнал, что сын Ксении стал состоятельным, сильным, вступил в наследство папочки-графа — и решил затребовать свою долю?

— Я тебе скажу, на что ты имеешь право. Выбирай: даю тебе вожделенный миллион, в рублях, конечно, и ты больше никогда не появишься рядом с моей семьей. Есть еще вариант — офицерская пуля в висок или мордовская зона. Что выбираешь?

— А можно, пулю в висок прямо сейчас — очень хочется!

Вот теперь можно и к маме в гости. Но там, в некогда моём доме, случилось нечто печальное. Отец сидел за столом, морщась отхлебывал ненавистный чай и… плакал. Мать сидела рядом со скорбящим и, подперев подбородок рукой, сочувствовала.

— Посмейся, посмейся над отцом, — всхлипнул тот.

— Сынок, кто тебе сказал? — спросила мать, встав во весь рост, наверное, впервые в жизни. — Это же страшная государственная тайна!

— А что теперь со мной будет? — спросил отец, прервав политически безграмотный плач.

— Спасибо, сынок! — торжественно произнес отчим, сунув руку, которой избивал меня много, много раз. Я её пожал.

— Ты его… убил? — прохрипел отчим.

На полпути до особняка матери графини, Федор позвонил мне на телефон и сообщил, что полковник КГБ в отставке, не успев обналичить мой чек, пустил пулю в висок. Он сразу подрос в моих глазах — стало быть, совесть у него осталась. Жалел его? Скорей нет, чем да. И это мне сейчас очень не понравилось. Такие дела…

2

Отец Иоанн, как всегда, встретил меня с готовностью, словно ждал приезда. Отвел меня в келью, надел поручи с епитрахилью: кайся! Я рассказал о свадебном путешествии, о рассекречивании моего титулованного происхождения, об освобождении мамы от деспотического плена отчима, о выстреле в висок семейного тирана…

— Ничего плохого в твоей душе не вижу. Что ругаешь себя, чувствуешь недовольство собой — это хорошо. Конечно, удовольствие не из самых приятных, но необходимое. Только есть у тебя на душе что-то еще…

— Не читал ли в Деяниях: «не ваше дело знать времена или сроки, которые Отец положил в Своей власти». Уж сколько раз пророчества с указанием конкретных дат ошибались, а пророки постыжались.

— Видимо, не очень-то изнывает, раз Господь попускает этой власти пребывать до сих пор. Значит не готовы мы принять Божиего помазанника с открытым сердцем. Мы сами в этом и виноваты. А что касается соблазнения детей и взрослых… Снова отправляю тебя в Святоотеческому преданию. — Старец показал на икону Антония Великого, стоящего на коленях перед Богом. — Вот он вопрошает: «Господи, почему же так происходит, что богатые люди хорошо живут, доживают до глубокой старости и умирают, не болея, не страдают, ни о чём не беспокоятся, и всё у них хорошо? А бедный, скромный, честный, праведный человек сильно страдает… Почему же так происходит? Разве это справедливо? Эти кресты, которые даешь — как их понести? Как на них смотреть?» Этими вопросами задавался святой Антоний, задаются ими и другие, не только ты. Очень многие думают об этом, находясь в тяжелых испытаниях. Но он превратил свои вопросы в молитву, — ни в богохульство, негодование и гнев, а именно в молитву, и сказал: «Господи, скажи мне, поведай эту тайну!» И Господь ответил ему: «Антоний, следи за своими делами, а не за Моими! Это Мои тайны, которые не могут вместиться в твоем уме. Ты мучаешься этими вопросами, потому что они превыше твоих сил, они тебя не касаются, твои плечи не смогут их понести. Нет ни одного человека, который бы не нес свой Крест. Богатые и бедные, красивые и невзрачные, высокие и низкие, и женщины, и мужчины, и дети, и те люди, беспечной жизни которым завидуют — у всех свой Крест».

— Продолжай своё дело, данное тебе Богом. Погружай душу во ад и не отчаивайся, как научил Господь блаженного Силуана. И молись непрестанно, как я благословил. А скорби — они всегда были и будут до скончания века, нам ли их боятся. — На прощанье старец едва заметно улыбнулся: — Всё будет хорошо, именно так, как Богу угодно.



— На днях приступаем к работе, — объявил я. — Нам с тобой оформили мощную фирму, да еще аналитический центр, в придачу. Ты готов к труду и обороне?

— Тогда остается вариант Б — отрезать от себя дела семейные и с головой погрузиться в работу. Ну и разумеется, молиться, целиком доверившись воле Божией.

— Молодец! — Хлопнул его по плечу. — А с родителями новобрачной ты попроси поговорить генерала. Он моих родителей так успешно построил, что они с тех пор со мной по стойке «смирно» и на «вы», а отец даже с испугу пить бросил. Кстати, этот приём воспитания генерал перенял у прежнего руководства, зря сейчас его не практикуют.



И вот я у Ивана в гостях. Как всегда на балконе, пью кофе и слушаю друга.

Думал, пролистаю по диагонали и верну. Но стоило прочесть первую фразу, как меня унесло туда, где побывал Иван той ночью, мысленно, конечно.

«Опять вызывали на тайную встречу по новому незнакомому адресу. По-моему, они совсем свихнулись на почве маниакальной подозрительности. Эти карнавальные маски, балахоны, измененные голоса и обязательные угрозы, вроде «предателя ожидает суровая кара». Напугали девушку широкими плечами! Уроды. Да мы все тут под карой ходим, дело привычное. Воинам Валгаллы, пившим мёд из чаши Одина, смерть не страшна. Мы пойдем в бой со словами нашего гимна «Мёд искрился, как звезды, в божественной чаше

На этот раз меня назначили старшим группы по работе с какими-то академиками. Я спросил, может подождать, и они сами развалятся от старости. Один из клоунов хмыкнул и сообщил, что там у них служба безопасности посерьёзней, чем у премьера. Тогда я уже хмыкнул: в таком случае интерес и оплата возрастает. Мне протянули листок с семизначной цифрой, и я согласился.

Куратор, человек старой формации, поначалу запротестовал — не слишком ли много жертв для мирной учебной организации. На него сверху надавили, и тот сдался. Но предупредил, что эта самая академия «устроена по типу религиозной секты, под началом сильного колдуна по кличке Старец». Были и раньше попытки помешать их деятельности, даже на стадии становления, но каждый раз затея проваливалась, а бравые бойцы разбегались кто куда с воплями «спасайся кто может!» Тогда главный клоун в самой страшной золотой маске с рогами и пастью льва рявкнул: «Прекратить мракобесие! Теперь всё по-другому. Наше время пришло! Приступать немедленно!» — и, честно сказать, такого звериного рычания от человека слышать еще не приходилось, и мы — да! — испугались, верней, сгруппировались и приступили к операции.»

— Ты эти «записки сумасшедшего» генералу показывал? — спросил я с аскетической иронией в охрипшем от волнения голосе.

— Старец меня предупреждал о наступлении времени скорбей, — сказал я, подбирая слова. — Меня в рукописи заинтересовали слова «главного клоуна» со звериным рычаньем, — я полистал рукопись, нашел нужное место и прочел: — «Теперь всё по-другому. Наше время пришло!» Если сложить воедино предупреждение старца, твой рассказ и мои личные соображения, то — да, это серьезно. А с другой стороны, чему быть, того не миновать. Бог даст, переживем и это. Понимаешь теперь, почему из нас готовили «тайных советников»? Генералы с академиками всё знали наперед и нас защищали. Чувствуют супостаты, недолго им зверствовать, еще год-другой и всё для них кончится. И тогда наступит наше время.

Долго считали и пересчитывали, даже взяли калькулятор и календарь, но все-таки определили с достаточной степенью точности — Вика понесла не за границей, а по возвращении на милую родину. Чудесное слово «понесла» впервые услышал во время уточнения даты, и мне оно так понравилось, что стал повторять снова и снова.

— Конкретней, пожалуйста, что, куда и с какой целью понесла, и точно ли ты говоришь обо мне и со мной, — выдала жена автоматически, не отрываясь от чтения утренней газеты «Бюллетень практикующего аналитика».

— Угу, и что? — прозвучало из милых уст, вперемежку с хрустом пережаренного тоста.

— Не-а, не помешает, — бросила она и, ткнула пальцем в газету: — Да ты послушай, оказывается, подавляющую часть секретной информации разведка получает из открытых источников. Понимаешь теперь, зачем нас посадили в аналитическом центре за чтение прессы и новостей интернета?

— Кстати, насчет плодов, подай мне вон то зеленое яблоко. С собой возьму.

— Да, слушала я, слушала, — кивнула она отрывисто. — Ты вот послушай, оказывается, основной массив засекреченных сведений можно получить во время войны компроматов и дискуссий между политическими противниками. Они в пылу спора такие сведения разглашают, что в прошлом их бы к стенке поставили. — Она подняла на меня широко распахнутые глаза. — И ты еще сомневаешься в том, что я нужна моей стране! Да наш аналитический центр полезней всех разведок мира!

— Ой, ладно тебе, зануда, — махнула она рукой, — раньше бабы прямо в поле рожали, да не одного, а целый десяток. Как там у Высоцкого: «и однажды как смогла родила» — вот и я рожу, как смогу, то есть качественно и в назначенный срок.

— Ладно, обещаю, — бросила она, мазнув меня по лицу невидящим взглядом. — А сейчас бегу! На работу, страну от супостатов защищать.

— Хорошо, хорошо, сажай! — крикнула она, захлопнула дверцу автомобиля и с визгом тормозов, развернулась и вылетела со двора. Ворота за ней закрылись автоматически. Доехав до горизонта, Вика развернулась, обратно поставила автомобиль под окном, бросила камешек, чуть не разбив стекло. Я открыл створку и замер в ожидании откровения.

— Да, что-то сказал.

— Ты же вернешься, как всегда усталая, с языком на плече. За ужином станешь клевать носом, а я тебя понесу на руках в постель. Как вчера.

Чует мое отцовское сердце, придется ее арестовать. Всё у этой сумасшедшей на пределе, всё не как у благочестивых мамаш. Позвонил старцу и рассказал о поведении жены. Я не видел его лица, но по тону догадался, что отец Иоанн улыбнулся.

После того, как мы «сделали» всё как нужно, уже спустя пару недель состояние Виктории изменилось. Начались головокружение, боли, слабость. Работу в аналитическом подземелье пришлось оставить. Токсикоз на весь период беременности устроил ей пост — она не могла смотреть на мясо и даже на рыбу. Овощи, фрукты и злаки употребляла только свежие, воду пила святую и родниковую. Причащалась каждое воскресенье. Тошнота отправляла ее гулять по лесной дорожке четырежды в день. Округлившиеся щечки порозовели, она стала плавной, спокойной и женственной. На лице появилась улыбка — о, сколько я прочел в этой обычной игре мимических мышц: извинение в дерзости, просьба о снисхождении, желание заботы, устремленность внимания внутрь, туда, где под сердцем произрастала новая жизнь, крошечная как проросшее зерно и огромная как расширяющаяся вселенная. Я ловил себя на том, что мог любоваться на эту обновленную женщину часами, порой задыхаясь от приступов нежности и счастья. Боялся спугнуть хрупкое очарование, не произносил вслух, чтобы не потерять… Кажется, мы с Викой нашли то, к чему стремились с детства, то, чего у нас самих не было, то огромное бесценное богатство — семья, скрепленная любовью, где супруги заботливы, а дети желанны.

Через месяц упорной работы на новом месте, мы с Борисом решили отпраздновать первую победу в ресторанчике. Отмечали промежуточный успех, приём правительством варианта выхода из кризиса и первую зарплату.

— Что-то давненько вы ничего не рассказывали про вашего школьного товарища, — произнес Иван, наслаждаясь культовым напитком, — как его? Дима, кажется.

— Жаль паренька, — посочувствовал Иван. — В конце концов, он жертва мира наживы, в котором ему не повезло родиться.

— Перегибаешь, Боря, — печально улыбнулся практически пожилой человек. — Лехше надо как-то, лехше…

В заведение это по старой привычке пригласил нас Иван Павлович, когда-то давно здесь собирались приличные люди, до сих пор витал аромат недорогого шашлыка и прокисшего пива, из колонок растекалась музыка эпохи застоя. Здесь до сих пор снимали фильмы из жизни простых советских граждан. Ну и сейчас ввиду наплыва посетителей, как завсегдатаев, так и поколения пепси, что-то пристраивали, расширяли, декорировали. Территорию под модный дворик недавно отрезали от стоянки автомобилей, успели только оградить резным заборчиком да накрыть шифером, тут еще темнели кучи строительного мусора, зато горела единственная лампочка и по контуру высадили кусты в кадках. В единственную кабинку туалета в этом заведении всегда стояла очередь из дам, мужчины же пользовались для своих нужд двориком, нарушали запрет на курение, «добавляли» втайне от жен и вели конфиденциальные переговоры, на предмет кого-бы заказать и где бы достать денег.

Покачиваясь, обнимая метрдотеля, тот гнусавил:

— Конечно, гражданин начальник! — поддакивал начальник официантов. — У кого же еще!

— Иван Павлович, слушаешь? — прошептал Борис, дернув Ивана за рукав. — И не говори, что не слышал!

Человек практически пожилой, поэтому нетерпеливый по части отправления малой нужды, Иван пристроился в темном углу и принялся поливать увядающий куст жасмина. Бравый полицейский, оттолкнул метрдотеля, подошел сзади и с размаху ударил резиновой палкой по плечу нашего друга. Тот обернулся и, продолжая вполне естественное отправление, теперь непосредственно на брюки блюстителя порядка, изумленно воскликнул:

— Димон, да ты в продажные копы подался! — подал голос Борис. — А сюда что, поужинать забесплатно и конверт на карман хапануть?

— Дима, — обратился я к истеричному другу, — я так понимаю, папу с поста уволили, маму по условному сроку лет на пять за воровство без права работы в торговле…

— Именно так всегда и бывает у неблагодарных двоечников. Неотвратимое возмездие, так сказать, его настигло на взлете!

— Ты еще жалеешь Димку? — саркастически спросил Борис.

— …Урок! — огласил приговор Борис.

— А еще мог бы арестовать и за оказание сопротивления лет на пять посадить, — предположил я.

— Да брось ты, — сказал Борис, — таких неадекватов наш генерал на счет раз нейтрализует.

Мы с Борисом шагали сквозь ночь. Звезды плыли над нашими головами. Особенно ярко блистала Вега. Эйфория прошла, возбуждение от ресторанной драки растаяло, оставив на душе смутную пустоту. Пока Борис пытался подвести под происшествие психологический базис, у меня в голове трижды прозвучало на разные голоса: «…вы за это заплатите!»

Пистолет отдал заместителю Генерала — Федору, он снял отпечатки, пробил их по базе и сказал:

— Вряд ли, — сказал я, — иначе бы выполнил заказ. Ничего ему не мешало: мы были безоружны и стояли в пяти метрах от его позиции, вокруг — никого.

— Известно чем — молитвой «Да воскреснет Бог…». Она меня не раз выручала.

— Ты не забыл, что в… информации Ивана Павловича фигурируют так называемые «клоуны». Неплохо бы узнать, кто они.

— Артур, что ли? — догадался я. — Иван мне сказал, что после тюрьмы он наотрез отказался идти в храм на исповедь — а это приговор!

— Значит, их время еще не пришло? — напомнил я слова «клоуна» из информации Ивана.



Мучительная двойственность появилась во мне с тех пор, как в академии пришлось утрамбовывать в мозг огромное количество информации. Чувствовал, как желанная простота сменяется чудовищной усложненностью. Обращался к старцу, а он — потерпи, через это необходимо пройти, но с Божией помощью всё наладится. Примерно, то же говорил академик и друзья, Викторию такого рода «заморочки» вообще не волновали, она была увлечена новой жизнью, и похоже она ей нравилась. Обычно после хорошей исповеди и причастия, чувство раздвоения уходило, но через какое-то время обязательно возвращалось.

Иногда оптимизма добавляло успешное завершение дела. Например, приносит мне офицер полиции альбом фотографий преступников и чуть не умоляет показать пальцем — кто из них убийца. Мужчина смотрел на меня, как потенциальный самоубийца на психотерапевта или отчаявшийся на колдуна, словно от моего слова зависела жизнь его, семьи, родственников, не говоря уже о карьере. Я уведомил его, что не являюсь ни следователем, ни криминалистом, ни тем более каким-нибудь экстрасенсом — но ему было все равно, лишь бы уцепиться за соломинку, лишь бы у него появилась малейшая надежда. В моем кабинете мы были одни. Я предложил ему подойти к красному углу, где крошечный огонек лампады освещал любимые иконы, откуда исходил дивный покой. Крепкий мужик робко подошел, встал чуть сзади меня, я шепотом зачитал молитвы, более всего приличествующие поставленной задаче, он повторял некоторые слова, крестился, делал поклоны. В моей душе появилась драгоценная уверенность в том, что сейчас мы не одни, с нами Бог, мой сосед, похоже чувствовал то же. Молча сели за стол, я пролистал альбом, перед моими глазами промелькнули десятки лиц, но лишь на одном остановилось мое внимание, и я указал на него пальцем. Так и думал, сдавленно просипел он у моего уха. Я вгляделся в фотографию, непрестанно молча молясь, — что-то меня удержало от восторгов. Еще раз глянул на иконы и неожиданно для себя сказал вслух: «Его уже нет, отец убил, как узнал, что сынок натворил, ищите их дома, надеюсь, адрес знаете». Забыв поблагодарить, офицер выругался, закрыл ладонью рот и выбежал из кабинета. Перед самым окончанием рабочего дня он мне позвонил и поблагодарил — он с группой товарищей прибыли по месту проживания родителей и обнаружили пьяного отца, пившего за упокой сына, лежавшего в спальне на кровати. Потом еще трижды помогал этому офицеру, но самое главное, он сообщил, что уверовал и воцерковился, чему я обрадовался, но тихо, по-рабочему, без излишних восторгов.

Мой новый друг, олигарх Валера, позвонил и позвал на встречу, разумеется, в ресторан, конечно, в самый дорогой. Сообщил, что разговор со мной не дает ему покоя. Ругнулся даже, но с улыбкой. Как я предсказывал, отчизна зовет своих сынов обратно домой. Самым громким звонком оказался наезд европейской полиции. Его даже задержали и поместили в тюрьму на три дня. Конечно, с помощью адвокатов он вырвался из застенков, но как говорится «осадок остался», и понял, что он на западе беззащитен, его в любую минуту ограбят, арестуют активы и вернут в тюрьму по надуманному обвинению. В тот момент прозрения он и вспомнил мои слова «Отчизна зовет своих сыновей», вспомнил мою протянутую руку — и вот он дома, чему несказанно рад. Только, зная ментальность чиновников, в какой бы стране они не злодействовали, олигарх у меня, убогого, попросил защиты или как он выразился «хочу под твою крышу» — в чем отказать ему не смел. …Учитывая, что в спецоперации по возвращению олигарха домой мне пришлось принять самое непосредственное участие. Ну и ладно, в конце концов, лучше его миллиардам пополнить нашу родную казну, а хорошему парню — получить шанс и жизнь свою спасти и душу. Вслед за ним потянутся другие, в конце концов, у Валеры там было немало подельников, весьма талантливых ребят, между прочим.



Этой ночью, светлой и тихой, со мной были только птицы и ангелы. Не успел отпылать закат, как заалел восток, разливая по сумеречным низинам прозрачное топлёное молоко робкого рассвета. Птицы отовсюду пульсировали мелодичными трелями, ангелы молча пронзали душу таинственными ощущениями. Я превратился в рыбака, замершего на берегу зеркальной поверхности озера, я не видел обитателей подводного мира, но знал абсолютно точно, что они рядом, они осторожны, может быть даже пугливы, и не спешат обнаружить себя, проверяя мои намерения на предмет опасности, на степень агрессивности относительно их мистического существования на глубине, под этой плавной текучей плоскостью, отражающей лазурные небеса.

Видимо я все-таки провалился в обморочный сон, потому что всё разом изменилось. Будто меня поглотила та самая глубина, над которой я замер над небесным зеркалом, видимо меня протестировали и решили принять таким, какой я есть. Осторожно оглянувшись, обнаружил иное время, неизвестное пространство, вдалеке — незнакомых людей, которых почему-то знал, но не принимал и не отвергал, позволяя им находиться рядом. Я был одинок, но это не опечалило, я видел себя уродливым, немощным старцем, но с удивительно молодой неопытной душой.

…И я стал, как брошенное дитя в толпе несущихся по своим делам взрослых, меня захлестнуло ядовитое отчаяние. В миг наибольшей оставленности, гнетущего одиночества, когда сердце готово было разорваться на части, снизошел покой, словно мама прижала к себе дитя, погладило по влажной от пота голове — и затих, утешенный, усталый от надрывного плача. Сердце наполнила любовь, из самой глубокой глубины вырвался радостный крик: «Я не оставлен, я живой, я Твой, Господи!» Я повторял эти сладкие слова «я Твой, Иисусе, я Твой, Господь мой, я Твой, и никогда не стану чьим-то другим».

Отсюда вся моя земная жизнь кажется цепочкой ошибок, плутанием по сумрачному лесу, я спотыкался и падал, разбивая лицо в кровь, ломая руки и ноги, разрывая сердце — но всё-таки поднимался и упорно бежал, шёл, полз... Сам того не понимая, двигался к Тебе, Господи, плелся туда, откуда слышался то набатом, то тихим шепотом Твой, Господи, призыв, полный любви и сострадания. Несмотря на то, что с детства пришлось познакомиться с уродством и насилием, несмотря на то что зло въелось в душу, как черный уголь в кожу и легкие шахтера — я неосознанно искал красоту, тянулся к любви, шел на свет. И всегда это был Ты, мой Бог! Днем и ночью, среди веселия и в тоске, в мороз и в жару, с первого вздоха до последнего, вот этого вопля радости — Ты был рядом, ни на миг не оставляя своего непутёвого блудного сына. Твой я, Господи!

Нет жизни без Тебя, Господи! Нет вообще ничего без Тебя! Там, где нет Тебя, нет ни жизни, ни пространства, ни времени — ничего… Ведь Ты — Творец, Создатель, Вседержитель, альфа и омега, путь и истина — Ты и есть сама Любовь! Я Твой, Господи, и мне повторять это радостно, это дарует надежду и такую… сладость, такой золотой свет, такой дивный аромат рая! Опять пахнуло на меня блаженное соцветие Небес, опять великое совершенство рядом, вот здесь, за тем холмом, за тем облаком, за тонкой перегородкой мышцы сердца, внутри него, где в огненной плазме живет вечность, необъятный космос, осененный торжествующим сияющим Крестом.

5

Попробую пойти логическим путем, в конце концов, именно рассудительность считается высшей добродетелью. Были предупреждения? Конечно были. Как всегда в виде цепочки событий, слов, видеоряда.

Я бы, наверное, и в тот раз пропустил бы эту фразу мимо ушей, если бы Иван не выключил видик, не встал передо мной фертом и не сказал:

— Мне он тоже рассказал о ликвидации заговора. Не вижу основания не доверять ему.

— Конечно, давай! Давно собирался ознакомиться с твоей летописью.

Потом нашего куратора от специальных органов, полковника госбезопасности отстранили от дел и арестовали по явно сфабрикованному делу о коррупции. После этого исчезли двое зарубежных академиков — их вызвали на родину и там провели с ними беседу, запрещающую всяческие контакты с русскими. Наш академик Илья Сергеевич слег с третьим инфарктом в клинику. Генерал попал в автокатастрофу и слег в соседнюю палату. К ним никого не допускали.

По мере поступления неприятных вестей, настроение у меня падало, молитва рассыпалась, сковало жестокое уныние. Возвращаясь с работы домой к беременной жене, я все больше молчал, а Вика подолгу смотрела на меня, с укором, теряя ко мне доверие. В конце концов они вместе с беременной Диной собрали вещи и укатили на Кипр, где у них была вилла на берегу моря и не было растерянных мужчин, прятавших глаза. Чуть позже к ним поехал Борис, сначала вроде бы проведать, но так оттуда и не вернулся. Теща Варвара Ильинична вернулась к лондонскому супругу, который «достал ее своей любовью и желанием осыпать золотым дождем». Тесть Федор переселился к Пабло-Павлу и влился в ряды любителей кубинской романтики и золотого рома.

Тот самый киллер, который в прошлый раз не довел дело до конца, как-то ночью напал на меня сзади, оглушил кастетом по затылку и вонзил армейский нож в спину. И об этом получил предупреждение, в десятый раз просматривая фильм Люка Бессона «Леон», там опытный киллер учил юную ученицу Матильду: «Чем ты будешь более профессиональна, тем ближе ты сможешь подобраться к клиенту». Видимо «сын Одина» тоже не раз смотрел этот фильм, почему и сработал с близкой дистанции, пока я витал туманах отчаяния. Выжил тоже благодаря предупреждению. После долгого сидения в офисе, потерял физическую форму, прочел о том, что государь Николай Александрович увлекался колкой дров. Купил шикарный колун с роликами на лезвии, набросился на гору заготовленных на зиму чурбаков, конечно, потянул спину, вспотел, переохладился на ветру, получил удар люмбаго в поясницу. Мануал прописал согревающую мазь и корсет из толстой пористой пластмассы с металлическими вставками — этот корсет и остановил лезвие на полпути к сердцу. Лишь второму удару удалось ранить шею, выпустив на волю фонтанчик крови, но и тут мне чисто инстинктивно удалось крутануть тело и ударить супостата с локтя в горло. Хрустнула трахея, парень рухнул наземь, я следом на него, стянув шейным платком кровоток — всё, провал во мрак.

Если бы Федор не впал в обольщение своей суперсилой и довел дело группы «клоунов» до конца, если бы наш Генерал не устранился от дел и не засел писать мемуары, академик переформатировал бы академию под нечто более скромное, если бы полковник госбезопасности не стал бы выводить нас из статуса тайных советников в явные и публичные, если бы старец Иоанн выгнал бы взашей этих выходцев из так называемой духовной академии, где профессура учит ненавидеть царей, если бы я, в конце концов не стал бы столь теплохладным и самовлюбленным «графином», если бы… мы все поголовно в одночасье превратились в праведников… то оно конечно всё у нас было бы… не так, как обычно, а так как надо.

«Хорошую характеристику внутреннему самолюбованию дал Иоанн Лествичник:

«Тщеславие святитель Феофан Затворник называет «домашним вором», оно подкрадывается незаметно и похищает у нас тот труд, которые мы затеяли ради Бога и ближнего, и награду за него.»

Бабушка, дорогая, ты же обещала, что Господь защитит, стонал я от боли в теле и в душе, проваливаясь в обморочный сон. А в том сне явилась мне бабушка, молодая, красивая и спокойная, и не открывая рта сказала: «Так Господь защитил тебя и твоих друзей от гибели. Вы даже не заметили, насколько почернели ваши души от тщеславия. Вы ходили по краю пропасти. Я еле умолила Спасителя и Пресвятую Заступницу простить вас и вернуть в состояние смирения. А как еще вас лечить, если не скорбями! Но ты, Юра, не унывай, не отчаивайся, покайся, смирись, верни божественную простоту — и всё что нужно для вашего дела, вам вернется. Вспомни Иова Многострадального — у него тоже всё было отнято, но за верность Богу всё вернулось. Так и тебе вернется, только благодари и смиряйся — и всё будет хорошо.»

— Конечно, всё будет хорошо! Кто бы сомневался! — Это сказал олигарх Валера, появившийся в моём убогом, пропахшем карболкой и йодом скорбном мучилище как сказочный принц, улыбающийся и ароматный.

Если меня нашел Валера, значит могут и другие. Наивно было бы думать, что супостаты оставят попытки меня уничтожить. Ночью дежурила самая добрая и заботливая медсестра Машенька. После недолгих, но убедительных уговоров, попросил у нее свои вещи, пачку обезболивающих, написал расписку об отказе в медпомощи. Покинул больницу через морг, где навестил бездыханное тело киллера с расплющенной трахеей, подмигнул ему: ты, парень, конечно настоящий боец и удар в сердце со спины — это высший пилотаж, только не было у тебя шансов, у неверующего. Вещи мои Машенька подштопала, кровь отмыла, документы находились во внутреннем кармане куртки, там же обнаружил бумажник с деньгами, даже спрессованные крупные купюры, зашитые в брючный пояс, остались нетронутыми. Протянул было несколько денег заботливой сестричке, получил решительный отказ. Чудесная девочка! Пока в нашем здравоохранении есть такие прекрасные создания, шансов выжить у таких как я, немало.



Утро застало меня там, куда привела молитва. Полузаброшенная деревня в окружении смешанного леса стояла на берегу речушки с запрудой. Из трубы одного из домов поднимался вверх дым, туда и направился. Калитка и дверь нараспашку — видимо живут здесь или доверчивые или безалаберные люди. Я вошел, постучал по пристенку. Не обращая внимания на вошедшего, у печи возился мужчина. Из печи струился дымок, наполняя дом горьковатым туманом, — вот и причина дверей нараспашку. Он лишь показал пальцем на лавку, прокашлялся и бросил:

— Простите, я не успел представиться, — сказал я, тоже прокашлявшись. — Меня зовут Юрий.

— Верно, сбежал из больницы. А имя-то у вас есть? А то не знаю, как обращаться.

— А что у вас с печкой? Почему дымит?

Картошка из печи, хоть и отдавала дымком, оказалась безумно вкусной, а чай… даже не ожидал, что обычный чай может быть таким душистым и бодрящим.

— Просто, всё просто, — повторил я задумчиво. — У вас есть длинная палка? Хочу попробовать дымоход прочистить.

— Готово! Это пучок травы. Опять видимо Жменя пакостит. Есть у нас тут хулиган.

— Открыл бы двери и окна, набил печь дровами и зажег. Огонь так и так сжег бы траву в трубе.

— Пробовали, бесполезно, — вздохнул Степан. — Попробуй, может у тебя получится. Я смотрю, у тебя свои методы… борьбы с энтропией.

— А вот и твой воспитанник, — вместо ответа показал он на окно.

— Давай меняться, кажись мой размерчик!

— Да нет, отчего же! — сам того не ожидая, выпалил я, расстегивая куртку. — Снимай телогрейку и штаны! Бум меняться, бум! — спародировал Райкина из старого кино «Волшебная сила искусства». Во время переодевания, под ворчание Степана и повизгивание Жмени, в голове пролетел сюжет фильма с переодеванием Райкина в спецодежду старого хулигана и пьяницы, немного игры, чуть-чуть импровизации — и вот сосед-хулиган превратился в угодливого второгодника.

— Сейчас, только спросим разрешение у Степана. — Повернулся к хозяину, подмигнул и увидел кивок — согласие получено.

— Когда-то противоположный берег речки был там, у кромки леса, да вот ушла вода, река обмелела. Да что говорить, раньше тут была богатая жизнь, а теперь — едва выживаем. Там, за лесом, стояла барская усадьба, кругом сады, поля, храм большой. Теперь поставили крошечную типовую часовню среди руин, народ разъехался, остались только старики и такие как Жменя.

— Мы это поправим, — прошептал я. — Ты у нас еще человечищем станешь. — Вслух сказал, обращаясь к Степану: — Можно у тебя остановиться?



Раз в месяц в соседнее село приезжает священник. Мы туда ездим с ночевкой в старом барском доме. Батюшка наш такой же как всё тут — старенький, седенький, добрый, но вот исповедаешься ему, причастишься из его чаши — и на душе такой покой, что даже говорить не хочется, а только молиться про себя и украдкой слезы промокать. И благодарить за каждую минуту, прожитую на этой богатой земле, среди простых людей. А земле этой не тоска наша нужна, а руки приложить, тогда воздаст она родимая сторицей.

Сижу в ночи, подняв голову к небу и гадаю, а не смотрит ли на эти же звезды моя далекая Виктория? Нет у меня в душе переживаний по поводу нашей разлуки. Да и вообще никаких страстей там, внутри, не наблюдаю. Ведь мы все находимся под защитой Господа нашего, Бога Любви и всякой милости, так чего нам бояться, о чем переживать и заботиться. Всё в нашей жизни происходит согласно великому промыслу Божиему, и нам необходимо лишь довериться этому величию и благодарить, благодарить…

— Это ты? Слышишь меня?

— Как хорошо! — всхлипывает она. — Дина с Борей, освободившись от надзора родителей, все время вместе. Сыночек наш совсем маленький. И нет у меня сейчас никого, кроме тебя, хоть ты и далеко, но самый близкий и родной. Я часами разговариваю с тобой, ты меня слышишь?

— Кажется, я начинаю понимать, зачем нас так разметало. Помнишь Есенинское: «Лицом к лицу Лица не увидать. Большое видится на расстояньи»? Сейчас, когда, между нами, тысячи километров, когда иногда меня пробирает страх — а жив ли ты? — в такие минуты откровения понимаю, как много ты значишь для нас, для всех твоих друзей, для страны. Вижу себя самовлюбленной эгоисткой, выверты которой ты сносил с мужественным терпением.

— Спасибо, дорогой, — выдохнула она облегченно. — И все-таки прости меня… мой эгоизм, и то, что я была такой непослушной, не понимала, какой огромный крест несёшь. Не заботилась о тебе как должно. В будущем я стану другой! Я пылинки с тебя сдувать буду!

— И все-таки, Юра, мы с ребенком — лишь твои помощники, только твои попутчики. Чем сейчас можно помочь тебе? Только молитвой! И знаешь, только сейчас я поняла, насколько наша с ребенком молитва стала сильной и благодатной. Ведь это она сейчас соединила нас лучиком небесного света! Именно благодаря молитве мы сейчас разговариваем. Знаешь, никогда прежде мне не было так спокойно за нас, за тебя, за наше будущее. Вот зачем нас раскидало по земле.

— А знаешь, дорогой мой человек, — вскинула сияющие глаза Вика, — знаешь, что послужило переломным моментом в моем настроении? Не поверишь… Строчки из нашего любимого стихотворения Александра Кочеткова «Баллада о прокуренном вагоне». Мне тогда вдруг показалось, что ты где-то очень далеко, совсем один, может даже больной, раненый, окровавленный. Сердце сжалось от элементарной бабьей жалости, я заревела — и вдруг сами собой вспомнились и прозвучали эти слова:

Короткий свет луча дневного,—

За звёздный пояс, в млечный дым?

Чтоб не забыл пути земного,

Чтоб ты вернулся невредим.

— А у меня есть ты, и это дитя малое — всё у нас будет хорошо, именно так, как надо.



Можно сказать, я потерял счет времени, вернее, изменилось само свойство времени. Остановилось его календарное и часовое наполнение, зато события и природные сезоны вышли на передний план, во всяком случае, именно они руководили нашими делами. Мы прожили достаточно для того, чтобы однажды ночью Степан подсел ко мне на крыльцо, положил руку на плечо и сказал:

— Первый — кто ты?

— Алексей по прозвищу Жменя?

— Баба Гуня — она не похожа не деревенскую старушку.

— А Свиря?

— А что обо мне скажешь?

— Знаешь, еще недавно считал, что здесь какой-то позорный отстойник для неудачников. Да и сам себя таким видел. Но когда включился в работу, понял, насколько соскучился по простому труду — и всё будто преобразилось. И сам я тоже.

— Радость! Мышечную радость. Я ведь был серьезно ранен, пока сюда добирался, глотал обезболивающие. А здесь раны зажили как на собаке, боль ушла, а меня наполнила энергия созидания. Наверное, после твоих слов про энтропию. Помнишь, они меня тогда удивили. А что еще можно противопоставить разрушительному хаосу энтропии, как ни энергию созидания!

— Слушай, Степан, у меня есть немного денег, хочу потратить на восстановление храма и усадьбы в селе. Уж не знаю, что будет со мной дальше, только чувствую потребность как-то отблагодарить это место и здешних людей. Я видел там болтающихся без дела приезжих строителей, может, их нанять?

— Внучка отца Ионы?

— Странное место, — протянул я задумчиво. — Оно притягивает к себе людей. Это неспроста.

— А откуда они? Что-то не видел здесь объектов строительства.

— Как думаешь, можно с ним встретиться?



Совсем недавно у неё были две любимые заботы — белая лилия в горшке и старик. Откуда они появились в недолгой жизни девочки, она не знала, да это и неважно. Жила она нынешним днем, правда иногда что-то неясное пробивалось из тёплой темноты прошлого, но всегда улетало прочь, не оставляя в душе ничего плохого. Цветок всегда жил с нею, заботиться о нем было приятно, с ним можно было разговаривать, он умел слушать и рассказывать ей сказки детства. Мужчина, которого девочка называла про себя стариком, появлялся нечасто, но всегда привозил из своего далека подарки, вкусно кормил и одевал в новые платья. Каждый приезд старик рассказывал грустные истории, гладил девочку по головке, укладывая спать, сидел до глубокой ночи у изголовья постели, напевая колыбельную, а утром его и след простывал.

В один чудесный солнечный день в большой пустой дом вошел еще один старик, не такой как первый, а совсем старый, в седой бороде с крестом на груди. Объяснил девочке, что он священник, крестил ее и подарил крестик на цепочке, а еще сказал, что имя ей Вера. В тот вечер девочка много разговаривала с цветком, рассказывая новости, пытаясь описать очень приятные чувства, нахлынувшие разноцветной палитрой на белоснежный лист ее чистого сознания, а белые лепестки лилии по-особенному сияли и благоухали.

После долгого отсутствия стал появляться главный старик в ее жизни. Когда она как-то назвала его так вслух, он не обиделся, а лишь засмеялся и объяснил, что он не так уж и стар, просто пришлось много пережить, а вообще-то он еще вполне сильный мужчина средних лет. А пропадал он долго, потому что было много дел, которые он делал не только для себя и Веры, но и для других людей. Вера успокоила его тем, что теперь у нее есть отец Иона, он ее водит в церковь, где ее все любят и даже не боятся, как раньше. Они вместе сходили в церковь, и Вера познакомила его с отцом Ионой, со старушками, ей было приятно видеть, как на ее мужчину средних лет и на нее смотрят уважительно, с улыбками, а священник благословляет каждого по отдельности и говорит очень хорошие слова.

+ + +

С наступлением холодов мы с Иваном, как положено, переболели простудой. Потом занимались заготовками на зиму, консервацией, дровами, хворостом, засолкой рыбы, копчением кур, диких поросят, оленины. Наконец, Степан сказал, что к зиме наше сообщество приготовилось как надо, так что теперь можно забраться на печь и валяться там подобно медведю в берлоге.

Для начала взялся читать летопись Ивана. О, моему другу удалось собрать огромные пласты информации, проанализировать, систематизировать и скомпоновать в книгу. У него получилось написать не просто учебник современной истории, а целую сагу, притом интересную, занимательную, полную приключений и тонкого юмора. Книга не заканчивалась, она требовала продолжения… Коль уж Иван передал ее мне, значит, я должен писать дальше, ведь мы все, и я в том числе, продолжаем проживать сюжет летописи.

А однажды отец Иона, пролистав летопись, велел сесть вместе с ним в коляску, Вера взмахнула вожжами, пустила рысью лошадку и за полчаса домчала до лесного скита, о котором как-то давно рассказал, но привез сюда впервые. Скит представлял собой небольшой монастырь. Отец Иона повел меня под локоть в отдельно стоящий дом с часовней на втором этаже. На первом этаже дверь открылась, на нас пахнул аромат ладана и воска, в глубине в кресле под иконами с горящими лампадами полулежал седой старец примерно таких же лет как наш батюшка.

— Батюшка, благослови, — прошептал наш батюшка, приложившись к плечу сидевшего.

— Да, отец, это Юрий. Как ты благословил, так сразу и привез. — Отец Иона протянул летопись игумену, тот, так же как он сам, лишь пролистал книгу, положил на колени, накрыл рукой и замолчал. Видимо помолившись, вернул рукопись и произнес:

— Отец Философ, — произнес я, затаив дыхание, — А мой Иван жив?

Верочка, увидев нас с отцом Ионой, выходящих из кельи, подпрыгнула, весело сверкнула огромными глазищами, подсадила старца, подгребла нам сена, взлетела на козлы и, взмахнув вожжами, пустила рысью застоявшуюся лошадку. Обратно ехали дольше, часа два. Отец Иона, заметив мой недоуменный взгляд на часы, хмыкнул:

— Слышал, батюшка, — кивнул я задумчиво. — Даже принимал в этом участие, пока общался со старцем Иоанном. А теперь живу не то, что вышеестественной, а скорей противоестественно. Видите, как меня, да и всех нас разметало! Иногда я себя не человеком, а тупым животным ощущаю.

Верочка обернулась, поглядела на старца, на меня, удостоверилась, что мы на месте, не свалились по дороге, не улетели в кювет, улыбнулась и отвернулась, продолжая улыбаться затылком. Чудесное дитя, в который раз пронеслось в моей голове, и она опустилась на грудь.

9

В часть летописи, которую довелось дописывать мне, вошли такие поучительные моменты, как возвращение наших олигархов на родину, стремительная карьера выпускников академии в должности топ-менеджеров крупных компаний, возбуждение к ним зависти со стороны наших противников из лагеря так называемых либералов, мощное наступление врагов по всем фронтам, с последующим разгромом наших позиций, находящихся на поверхности общества, потому и доступных агрессивному воздействию. Все эти события нуждались не только в скрупулезном изложении, но и анализе с последующим выводом для принятия решения на самом высоком уровне.

Да, чуть не забыл… Верней, очень хотел забыть, но не получилось. В самом конце папки Ивана нашел файл с диском с надписью «третий фронт» и набросками для анализа сериалов. Что поделать, с традиционным ворчанием принялся за просмотр «культовых, рейтинговых серьяльчиков». Одно радовало — научился использовать линейку прокрутки и мышку ноутбука, для сокращения времени просмотра. Как начинается «мыло», смакование насилия, так называемой любви по-быстрому или чего-либо чисто эстетского, киношного, так и передвигал курсор на несколько делений вперед. Но как ни старался максимально сократить время просмотра, всё-таки пришлось изрядно потрудиться, чтобы не только вникнуть в суть сюжета, но и по ходу анализировать, делая пометки на бумаге.

Вспомнил слова Ивана Павловича о необходимости открытия третьего фронта, о направлении огромных финансовых и информационных потоков в данную область искусства. Он также говорил, что нас там пока нет, мы упускаем возможность воздействия на медийную сферу, хотя бы в смысле безопасности. И еще, меня с одной стороны удивил профессионализм зарубежных кинодеятелей, а с другой стороны — позорное дилетантство наших киношников. У тех — медленный темп, позволяющий погрузиться в атмосферу, умение держать паузы, афоризмы в каждой реплике, красивые талантливые актеры… У наших — истерики, прыжки, гримасы, вопли, пошлость — и надоевшие физиономии полусотни бесталанных актеров, перетекающие из одного сериала в другой. В сети нашел отчет о заседании сценаристов. Там актриса, нынешний депутат Елена Драпеко набросилась на драматургов: что за чушь вы пишете, неужели не стыдно? На что гениальные сценаристы понуро отвечали: да у нас столы забиты отличными сценариями, а покупают только «чернуху и пошлятину». Значит, и здесь война, и правильно сказал летописец — на этом фронте мы отступаем.

Наконец, пришло время загружать текст летописи в хранилище особо важной информации на закрытом сайте бывшей академии. Разумеется, наши компьютеры работали на программном обеспечении, разработанном нашими специалистами. Конечно же, вход на сайт допускался строго ограниченному количеству людей. Только во время подключения интернета, загрузки текста в спец-хранилище меня не оставляло ощущение, что я раскрываюсь для всеобщего доступа, что система защиты имеет прорехи, что ее так называемое техническое совершенство уже не столь совершенно. Так, мне пришлось в некоторых особо тонких местах текста, в части анализа и выводов, прибегнуть к эзопову языку, надеясь на то, что тот, кому это предназначалось, поймет и примет к сведению, наш мучительный крайне опасный для жизни опыт.

Моим сомнениям пришло подтверждение — на мою личную почту секретного сайта пришло письмо, в котором излагалась просьба выйти на непосредственный контакт. Одно несколько успокаивало — адресат оказался не кто иной, как Валера, наш, можно сказать, штатный олигарх. Я назначил встречу в областном центре, разумеется, в кабинете центрального ресторана. Мне пришлось ради такого случая приодеться в дизайнерскую рубашку и классические джинсы, с виду простецкие, но знаток с первого взгляда поймет, где и почем куплено. Валера выглядел довольным, как котяра, дорвавшийся до миски со сметаной. Он непрестанно крутил перстень с черным камнем.

— Пока не могу, Валера, — сказал неуверенно. — Сам понимаешь, там проживают люди, которым суетный мир, который ты олицетворяешь, ни к чему. — Для подкрепления слов я указал на перстень.

— Ага, очень скромно, только лучше снять. Как ни крути, а это предмет роскоши. Пойми, не для того они бежали в глушь, чтобы пускать к себе…

— Ну, во-первых, если ты прошел первичную проверку, это не значит, что наш Бонд с двумя нулями в номере прямо уж «воспылал» к тебе. Существует только один человек, к которому он пылает, вплоть до самосожжения на костре инквизиции.

— А во-вторых, — продолжил я назидание, — если ты способен влезть, куда не просят, значит не можешь быть на сто процентов благонадежен для нашего общего дела.

— Ладно, ладно, прости, друг, — проскрипел я несвоим голосом, — ну, перебдел малость. Сам знаешь, как супостаты на нас наехали. Едва ноги унес.

— Но, какая пошлость! — возмутился я. — И ты хочешь с такими провинциальными мечтами гореть на костре инквизиции, если потребуется?

— …По Европам?

— Так, понятно, — заскрипел я, глядя исподлобья на возбужденного визави. — Больше тебе не наливаем.

— Ладно, давай.

10

— Он ловит рыбу к празднику. За ним обещала заехать Вера, вот он и старается. А этот юноша, — кивнул он в сторону Валеры, — тот самый олигарх? — И протянул руку. — Степан.

— Может быть, чуть позже… Ты, Юра, представь гостю бабу Гуню. Ему будет интересно.

Во время церемонии представления Валера надолго задержал морщинистую руку старушки в своей, лощеной с маникюром и бриллиантовым перстнем. Он всматривался в лицо Гуни, затаив дыхание, потом внезапно поклонился и приложился к руке дамы.

— Простите, простите, — заволновался джентльмен, — вы ведь та самая, наша советская Клаудио Кардинале?

Она выпрямила спину, приподняла остренький подбородок и добавила в голос тягучую медовую томность. Поднялась из-за стола, легкой походкой подошла к комоду, достала из верхнего ящика альбом.

— Ну, зачем же! — промолвила дама новым голосом. — Кто знает, может это пригодится хорошим людям. Может даже вам, Валера! Вот посмотрите на это, — она открыла альбом и указала на первые фотографии, где она была настолько красива, что дух захватывало. — А теперь снова посмотрите на старуху напротив. Не правда ли, из этого контраста можно сделать немало выводов?

— И это тоже, — кивнула она. — Но не только. Юра, например, изучает проблему тщеславия. Мой друг Свиря — покаяние. А я учусь достойно стареть.

— Вам? — она медленно отпила чай из своей чашки со сколами по краям. — Что-то мне подсказывает, вам скоро придется избавиться от фетишизации вашего идола — информации. Как нам пришлось избавиться от своих. Впрочем, если вы это не сделаете добровольно, то Господь поможет… добро-больно.

— Возможно место разрушенного идола займет ангел. Или по-другому — благодать Божия придет взамен языческой силе. Ведь божественная любовь покрывает всё!

— Гунечка, нам пора на моцион.

Мы допили чай, взяли сверток с пирожками и поднялись. Я намекнул Валере, что моцион для стариков — некое таинство. Они там воркуют, обсуждают новости и молятся, так что лучше им не мешать. Валера все еще пребывал состоянии легкого шока, он лишь молча согласно кивнул. Я взглянул на темные окна Жмени и повел друга в сторону реки.

— Так всё, хватит, — сказал я тихо, — оставь тему на завтра, а сейчас тебя ожидает встреча не менее интересная и познавательная.

И вдруг тишину нарушило шипение шин по траве, топот конских копыт, потом раздался веселый свист — в трех метрах от нашего становища остановилась коляска. С облучка спрыгнула Вера, как всегда румяная от быстрой езды, оглядела молчаливое собрание и тоже притихла. Подсела на плащ со стороны Жмени.

Оба вскочили и пожали друг другу руки. Второй раз за вечер Валера задержал ручку девушки в своей руке, с маникюром и перстнем, и впился в ее милое личико своим лазерным взором естествоиспытателя. Теперь пришел мой черед кашлять, сдерживая джентльменский порыв друга. К моему удивлению, девушка не смутилась, приняв поцелуй ручки, как нечто привычное, и даже изобразила что-то вроде книксена. Жменя сидел по-прежнему спокойный и смотрел на Веру нежно и восхищенно, не обращая внимания на Валеру. В полной тишине только сердце нашего олигарха грохотало, как кузнечный молот. Впрочем, это мог быть и мой пульс, ударивший мне в барабанную перепонку… Несколько двусмысленную ситуацию легко и непринужденно разрешила Вера — она подхватила улов, лихо скрутила сеть и забросила в коляску.

Мы втроем громко выдохнули. Олигарх долго смотрел в упор на Жменю, видимо не понимая метафизики момента. Жменя молча собрал снасти, свернул плащ, кивнул на прощанье и вразвалку удалился. Мы с Валерой присели на смятую траву, что была под плащом, не тронутую росой, я стал ожидать вопросов от друга, но тот сидел, опустив плечи, крутил головой и шептал под нос нечто невразумительное. Видимо, две дамы, с которыми он имел честь познакомиться, вывели его из привычного состояния перманентного победителя, повергнув в легкий шок, обозначенный Гуней словосочетанием «добро-больно».

— Что именно хорошо?

— Кажется, сейчас я люблю только Веру. Она заслонила от меня всё!

— Такой как Вера у меня еще не было. Это гений чистой красоты! Бриллиант чистейшей воды! Да я из-за нее с этим вашим Жменей стреляться буду, на дуэли, с десяти шагов, на рассвете!

— Ну ты и язва! Не видишь, влюбился я насмерть!

— Ага, простая!.. — проскрипел Валера. — Ты видел, как привычно она восприняла целование ручки и даже как его... комплимент изобразила? А глаза ее видел? А шею лебединую? А пальцы длинные как у пианистки? Да она же аристократка похлеще тебя, ваше сиятельство!

— Так у нас же еще набор туриста не тронут! — вспомнил Валера о ресторанной идее.

— Ничего, сейчас быстро вспомним и наведем шухер! Да и со Степаном я еще не пообщался как следует!

Но Степан не спал. Он сидел на крыльце и, задрав голову, наблюдал за огоньком, плывущим по небу среди звездной россыпи.

— Это можно, — солидно кивнул хозяин, — но, в основном, поговорим.

— Хочешь сказать, усадьба моя?

— Тогда всё упрощается, — сказал Степан. — Мы хотим восстановить усадьбу. Дело в том, что при доме был храм. Он сейчас разрушен. А усадьба частично восстановлена, там наша Верочка живет. Да и мы там останавливаемся, когда в церковь ездим.



11

Поднялись утром на заре, на службу шагали по лесной тропинке сквозь утренний туман своими ногами, прижимая иконы, спрятанные под одеждой, к сердцу. На подходе к храму волнение нарастало, со всех сторон к маленькой церкви тянулись ручейки людей. Праздничная служба началась даже несколько скучновато, отец Иона выглядел постаревшим, усталым, надтреснутый голос его со старческой хрипотцой звучал буднично, скучновато. Но вот она вынес икону Царственных мучеников из алтаря и водрузил на праздничном аналое. Поклонился, приложился к уголку и… заплакал. Выпрямился, не скрывая слез, взошел на амвон, взял напрестольный крест, благословил притихших прихожан. С каждым словом проповеди голос его возрастал в силе. Для священника Царская семья была живой, здесь присутствующей, родной и близкой. Когда он рассказывал, как пули и штыки пронзали тела мучеников, его лицо искажали гримасы боли, казалось, под рясой его тело кровоточило и горело от боли, а из горла рвался вопль «за что?!». По лицам прихожан струились слезы, дети вздрагивали, размазывая слезки по лицам, мамы и бабушки, папы и дедушки сами плакали и успокаивали детей, поглаживая головы и плечи детей и друг друга. Под конец проповеди голос старца звучал колоколом, наполняя храм густым облаком, который вот-вот прольется дождем всеобщего покаянного вопля, чтобы после грома и молнии наступила тишина и сверкнуло солнце.

По мановению невидимой руки за какие-то полчаса во дворе выстроился длинный стол, умелые руки покрыли белой скатертью, выстроили ряд тарелок, блюд, салатников, емкости с жидкостью. Так же быстро стол окружили стулья, лавки и даже кресло в торце, для старца. И был праздник, и радость подняла людей и вознесла на ангельских крыльях в высокую высь, туда, где на Небесах святые мученики праздновали торжество, пия вино, о котором Спаситель сказал на Тайной вечери: «отныне не буду пить от плода сего виноградного до того дня, когда буду пить с вами новое вино в Царстве Отца Моего».

После застолья, когда старец удалился на покой, молодежь пустилась бродить по кругу, старушки убирали со стола, ветераны потихоньку расходились по домам, а мы с Валерой все сидели, пили чай и чего-то ждали. И дождались!..

— А вот и тайная полиция пришла к тайным советникам! Думали скрыться от недреманного ока? Не выйдет.

Я вскочил, он порывисто обнял меня, троекратно расцеловал, чуть не выбив жевательные зубы. Вдруг, откуда ни возьмись, подлетела Вера и обняла полковника сзади.

Исполнив приказ, Вера вернулась к Алексею-Жмене, сопровождаемая горячим взглядом олигарха.

— А кто у нее мать, простите? — задал-таки жгучий вопрос Валера. — Видно же, что девушка не из простых.

— Печально, — прошептал Валера. — И что же у меня шансов никаких?

— У меня только один вопрос: все живы?

— Значит и вы читали мою летопись? А Иван Павлович? Мне сказали, что его тело нашли в сочинском домике.

— А наш старичок академик? А остальные? — спросил я.

— Спасибо много, а мне бы лучше Верочку сосватали, — пробурчал загрустивший влюбленный.

— …Как гений чистой красоты! — завершил за полковника олигарх, зыркнув в мою сторону. Мне лишь осталось подмигнуть ему по-дружески и хлопнуть по плечу, подняв в воздух, пронизанный солнцем, облачко пыли.

— Я пригнал сюда своих проверенных людей, строителей опытных, верующих, стройматериалы завез. — Скучным голосом как ребенку, произнес «суперагент с двумя нулями». — Вы с Валерой найдите в архивах чертежи, начните работы по восстановлению храма, усадьбы, а потом можете вахтовым методом наезжать сюда и строительством руководить. Такое задание вам дал старец Иоанн, верней, благословил. Кстати, мы его монахов-оккупантов, которые перекрыли к нему доступ, отправили в сибирские села, пусть там послужат, посмиряются малость. А отец Иоанн — как орел воспрял! Даже помолодел. Так он вернул свою паству, твоих тещу с тестем, кстати, в новый сельский дом. А младенца твоего крестил с именем Иоанн, в честь Иоанна Златоуста. Чуть подрастет, можешь с ним вместе на место упокоения Святителя в Абхазию съездить, спаломничать. Эх, братцы, работы у нас с вами — непочатый край!

— Сам так же передавал тебе привет. — Тоже перешел на шепот полковник. — Велел передать, что читает вашу с Ваней летопись и очень ею доволен. Так что продолжайте.