Страница 8 из 13
— Это памятник тому-то, — трещал он, поворачивая голову то направо, то налево, как пьяный скворец, — это музей, это театр, это собор…
Приплясывая и все ускоряя темп своих пояснений, он добирался до края сцены и, объявив: «А это сумасшедший дом!», — исчезал за кулисами — взлохмаченный, с ошалелыми глазами, окончательно зарапортовавшийся.
Обозрение имело успех, публика смеялась и много аплодировала. Даже строгий Петер Нелькен, раскритиковавший в своем журнале предыдущую работу театра, на этот раз признал, что дрезденский Геркулес одержал победу.
После спектакля актеры пригласили нас посидеть с ними на товарищеском ужине в актерском буфете дрезденского оперного театра. Мы, конечно, согласились.
Ужин, говоря репортерским слогом, «прошел в дружеской, сердечной обстановке». Петер произнес остроумную речь, похвалил театр за новую его работу, представил актерам меня. Передав им привет от советских сатириков и юмористов, я сказал, что приехал первый раз в жизни в Дрезден и был рад тому, что вижу на лице «воскресшего из мертвых» города такую милую и такую талантливую улыбку.
Много было еще речей, тостов и шуток. Сидевший рядом со мной популярный дрезденский эстрадный конферансье, плотный, румяный здоровяк в черном смокинге, поднял рюмку, чокнулся со мной и вдруг громко пропел:
— Спа-си-по, сердце, что ты умьеешь так лю-пить! После чего пояснил:
— Я биль ваш советский плен. Я работаль Донбасс! — Он ткнул пальцем в свою грудь, прикрытую белоснежным дедеро-ном. — Я биль на-вало-отбой-шик!..
И снова пропел про сердце, умеющее «так лю-пить!».
Возвращались мы к себе в гостиницу «Астория» уже ночью. Залитый лунным светом Дрезден был красив и призрачно-страшен. Страшен город был потому, что улица, нормальная городская улица вдруг обрывалась и превращалась в огромное не то поле, не то сквер, потом снова возникало какое-то здание, вернее, черный остов здания, потом снова начиналась улица и опять провал, пустырь, ровное поле подстриженного газона, зеленовато-серого, с металлическим, неживым блеском.
Дрезден восстанавливают, но нелегко возродить огромный город, разрушенный и сожженный с такой ужасающей тщательностью. А ведь война, когда погиб Дрезден, была уже на последнем своем издыхании. Наши войска спешили к старому немецкому городу-памятнику, целому и невредимому, чтобы взять его под свою защиту. И вдруг эта огненная варфоломеевская ночь! Гудящие тучи английских и частично американских бомбардировщиков и истребителей в ночном беззащитном небе. Сначала фугаски, потом зажигалки. Бушующий океан огня. И снова фугаски, и снова зажигалки. Что это? Месть за Лондон и Ковентри? Или — и это вернее! — нежелание отдать русским союзникам такой город, как Дрезден, «в целом виде»?!
За одну ночь в Дрездене погибло больше ста тысяч мирных жителей.
7. Королевский фотограф
Быть в Дрездене и не повидаться с Сикстинской Мадонной — это все равно что приехать в Париж и не побывать в Лувре.
С утра мы с женой поспешили в восстановленное здание Дрезденской картинной галереи.
Времени у нас было в обрез: Нелькен торопился в Берлин, на работу. Мы почти бегом обошли залы, где висела знаменитые полотна, знакомые по московской выставке. И наконец увидели ее, такую земную женщину-мать, стоящую на облаках в небе с сыном на руках. Морозом по коже обожгла мысль о том, что шедевр Рафаэля был на краю гибели и наверняка погиб бы, если б не совершили свой исторический подвиг наши смекалистые саперы, обнаружившие в заброшенной штольне ящики с картинами из Дрездена.
На стене здания галереи золотыми буквами выбиты слова благодарности Советскому Союзу за спасение национальных сокровищ немецкого народа.
Мы вышли из галереи на просторную солнечную площадь с конным памятником саксонскому королю Иоганну. Король поставлен спиной к тоже восстановленному прекрасному зданию дрезденской оперы. Никаких, впрочем, эстетических эмоций памятник этот у нас не вызвал. Лошадь как лошадь и всадник как всадник! На мой взгляд, самое примечательное в нем, пожалуй, лишь то, что он уцелел, усидев на своем коне в ту страшную памятную ночь, когда все вокруг рушилось и пылало под английскими и американскими бомбами.
Здесь, у памятника королю Иоганну, мы условились встретиться с Нелькенами перед отъездом в Берлин.
Мы стали высматривать знакомую машину, ее не было, но мы были рады опозданию Нелькенов: уж очень весело пригревало осеннее солнышко, да и площадь была чудо как хороша.
Подошел старик немец, в габардиновом поношенном длиннополом пальто, в каскетке с длинным козырьком. На ремешке через плечо висел у него фотоаппарат. Он церемонно приподнял каскетку, обнажив лысую голову, и сказал, улыбаясь всеми своими морщинами:
— Не желаете ли сняться на память о Дрездене у королевского фотографа?
— Почему у королевского? — спросила жена.
— Я снимаю туристов только на фоне памятника королю Иоганну, — сказал старик, — это эффектный фон, он многим нравится, поэтому меня здесь и прозвали «королевский фотограф».
Мы посмеялись. Я предложил старику советскую сигарету, он взял охотно. Мы разговорились. Вот в самом кратком изложении история жизни «королевского фотографа».
Ему 76 лет. Он служил солдатом в армии кайзера Вильгельма в первую мировую войну, воевал на Западном фронте. Во время второй войны на фронте не был — работал на транспорте. Да, он был в Дрездене в ту ночь! И остался жив, чему и удивляется до сих пор.
Вечером он пошел в магазин получить продукты по карточкам. И вдруг начался налет. Из двадцати пяти человек, бывших в магазине, кроме него, в живых остался один. Весь город пылал, как чудовищный костер.
— Какие-то капли падали с неба, и когда попадали на человека, тот вспыхивал и горел, как факел!
Жена его просидела в щели пять суток. Когда он нашел ее, она была безумной. Он увез ее во Франкфурт-на-Одере. Никто не хотел сдавать комнату беглецу из Дрездена с психически ненормальной женой на руках. Тогда он сделал так: привязал жену ремнями к скамейке в городском саду, чтобы она не убежала и не наделала беды, а сам пошел искать комнату. И нашел. А потом ночью привел туда жену. И тут уж по закону выселить их владелец квартиры права не имел. Потом, когда война кончилась, он вернулся в Дрезден. Нет, жена так и не пришла в себя. Но, правда, стала потише. Ему дали пенсию, да вот еще он научился снимать, так что ничего, жить можно. Спасибо королю Иоганну — он выручает: туристы любят сниматься на фоне конного памятника.
8. У коменданта «Мятежной совести»
Рудольф Петерсхаген, бывший полковник немецко-фашистской армии, командир 92-го грейсфвальдского моторизованного пехотного полка, кавалер железного «Рыцарского креста», написал книгу о своей необычной судьбе.
Книга называется «Мятежная совесть». Она была издана в ГДР в 1957 году и выдержала там несколько изданий. Ее перевели на многие восточноевропейские языки. У нас ее издал Воениздат в 1959 году, и эта правдивая, честная, увлекательно написанная книга имела большой успех у советского читателя. Но еще больший успех выпал на долю немецкого кинофильма, поставленного по мотивам книги «Мятежная совесть» в той же ГДР и показанного у нас по телевизору.
Фильм был в пяти сериях, каждую его серию советские телезрители ожидали с нетерпением.
Роль прозревшего нацистского полковника Ёберсхагена (так в фильме был назван Петерсхаген) в картине исполнял замечательный немецкий артист Гешоннек, коммунист, бывший узник фашистского концлагеря.
Книга Петерсхагена — это человеческий документ. Такие книги находят отклик в читательской душе и живут долго лишь в том случае, если «составитель документа» — интересный человек и читатель видит это и верит автору. В человеческом образе автора «Мятежной совести» на первый план выступали такие черты его характера, как большое мужество, высокое чувство нравственного долга и готовности исполнить этот долг даже ценой собственной жизни. Таким человеком, кстати сказать, был у нас покойный Алексей Алексеевич Игнатьев, автор нестареющих мемуаров «50 лет в строю». Ведь он тоже порвал со своей военно-кастовой средой, повинуясь велению нравственного долга, будучи подлинным, а не казенно-дутым патриотом своей страны и своего народа.