Страница 31 из 35
Насколько мир тесен, я не предполагал – теперь меня со всех сторон окружали братья, дяди, тёти и другие родственники моего кукельдаша. Меня это не беспокоило тогда, когда я не знал, чьи это родственники. Но когда узнал, то подумал о заговоре его родни, стремящейся всеми силами просочиться во дворец. Но нет – самое строгое расследование привело к тому, что за каждого из этих людей просили незнакомые друг с другом люди, совершенно не подозревавшие об их родстве. Хотя Али и Ульмас знали, что Зульфикар их племянник, но никогда и никому этого не говорили. Ещё в детстве они дали слово своему безвременно ушедшему в сады Аллаха отцу.
Неисповедимы пути господни. Правду говорят «Сила лошади познается в далеком пути, сердце человека течением времени». И со временем я понял как мне, хану, правящему большим государством, повезло иметь такого кукельдаша и таких людей в друзьях, как потомки Халила-плотника из Афарикента. Они не навязывали своё общество, они никогда ничего не просили. Ни один из них не рассказывал на пирах или тайком кому-то, что их очень близкий родич живёт во дворце и может при случае зайти к хану запросто, минуя всех охранников и стражников. Они кланялись так же низко, как самые раболепные придворные, как самые низкие из слуг, что ранним утром метут мостовую перед Арком. Знали своё место. Именно поэтому я доверял им, конечно, в разумных пределах.
К тому времени оба мастера уже были женаты. Али даже умудрился привезти себе жену из германских земель. Сам я её не видел, но Зульфикар говорил, что у неё белые волосы и очень белая кожа. Но Али заставляет её ходить в платке и накидке, чтобы ни у кого не было соблазна утащить его жену в свой гарем. Звали его жену Гертруда, но в нашей земле она выбрала для себя, с согласия Али, другое имя и стала называться Гульчехрой. Никто из соседок её западное имя без коверкания выговорить не мог. Все эти мелочи были такими ненужными и глупыми. Но Зульфикар после обретения своей большой семьи часто утомлял меня этими пустяками. Я его понимал, поэтому, слушая вполуха, радовался его радостям!
Со временем я перестал обращать внимание на родство моего молочного брата и придворного архитектора. Все они были так загружены делами, что у них просто не хватило бы воображения навредить мне. Да и причин для этого не было. Когда они приходили по моему приказанию во дворец, то кланялись Зульфикару не как младшему племяннику, а как кукельдашу, государственному деятелю и человеку, обеспечивающему безопасность самого хана.
Лишь однажды я сильно рассердился на Али и его брата Ульмаса. Они начали спорить со мной о том, какие базары и как строить в Бухаре. Спустя несколько лет после постройки медресе Мадари-хана я решил, что хватит терпеть совершенно безобразные неуправляемые, стихийно возникающие рынки и базары. Бани у нас очень хорошие. А вот базары, которые должны приносить значительную прибыль и выгоду, убыточны. Хотя каждый торговец должен платить пошлину в ханскую казну, я терплю от базаров одни потери.
В один из летних дней, спустя две луны после рождения моего наследника Абдулмумина, Али, Ульмас и ещё несколько известных в Бухаре строителей получили приказ явиться в Арк. Я сообщил, что собираюсь построить в столице несколько рынков – для торговли зерном, мукой и обеспечения Бухары хлебом. Для продажи и покупки разнообразного оружия, для сбыта книг и головных уборов, для обмена денег. Для торга шёлковыми и шерстяными тканями.
Первоначально я хотел упорядочить только торговлю мукой и сделки с деньгами. Едят люди в день по три раза и каждый раз нужны лепёшки. Обмен денег нужен для поддержания международной торговли. При размене менялы забирают процент себе, вместо того чтобы делиться с ханской казной. Остальные базары и рынки уже существовали, размен регулярно производился в караван-сараях. Тогда-то разгорелся спор между мной и мастерами.
Никто, кроме Али и Ульмаса дальше Мекки не бывал. Эти устоды рассказали о ранее виденных базарах: о Капалы-чарши в Истанбуле, о делийском Чаури-базаре, базаре Казур в Лахоре. Али начал подробно объяснять, кто, когда и как строил эти базары. И почему правители этих государств покровительствуют ремесленникам и торговцам. Наши представления о базарах были самые примитивные – строить ряды, отделять друг от друга перегородкой. А лучше всего выделить место и заставить ремесленников и купцов самим построить этот базар.
Тогда я вспомнил уродливую стену вокруг Бухары и возразил тем, кто хочет выгадать немного денег на этом. Я бы перестроил её, но у меня на это не было средств, я не мог себе и представить, сколько это могло стоить. Незадолго до совета зодчих я спросил у Ульмаса, сколько будет стоить перестройка стены вокруг Бухары. Тот посмотрел на меня отрешённым взглядом и переспросил:
– Великий хан желает перестроить стену или обновить её? Из какого кирпича великий хан предполагает возвести стену – из жженого кирпича или саманного*? Возможно, вы хотите соорудить стену из тёсаного камня, как это делают в закатных странах? Сколько времени вы предполагаете затратить на это предприятие? – каждый вопрос порождал новые вопросы, но я всё-таки настоял:
– Новую стену их жжёного кирпича! – про камень я как-то заранее не подумал и решил, что этот материал для сооружения новой стены дорого обойдётся. Я остановился на более дешёвом, на мой взгляд, способе. Лучше бы я промолчал. Потому что на следующий день Ульмас принёс расчёты. От них я впал в уныние на целую неделю. Я больше никогда не заговаривал о перестройке стены.
На это безумное предприятие понадобилось бы 320 тысяч кирпичей размером четыре ладони на четыре и высотой в ладонь. На то, чтобы обжечь эту прорву кирпичей, понадобилось бы столько древесного угля, сколько деревьев растёт во всём Мавераннахре. Вместе с кустарником. Я уже не говорю о растворе, скрепляющем эти кирпичи и стоимости работы. Лучше уж путь остаётся то жалкое подобие стены, мозолящее мне глаза каждый раз, когда я выбираюсь из Бухары. Вот разбогатею, потом и подумаю о новой стене вокруг столицы. А тогда у меня в голове основной заботой были базары. Я сделал вид, что подумаю обо всём, когда расправлюсь со своими противниками и наложу на них огромный омон-пули*, а пока дел невпроворот!
Али рассказывал медленно, с расстановкой, тихим и размеренным голосом. Показывал изображения базаров, уделяя больше моего внимания османскому рынку Капалы-чарши. Тот был безумно красив и огромен, особенно по контрасту с крохотными фигурками людей под куполом базара. Все внимательно слушали, а речь Али сводилась к необходимости строить крытые базары с системой естественного охлаждения от купольной крыши. Он продолжал доставать листы самаркандской бумаги, чтобы все мастера видели его собственные планы и эскизы. Это был уже рисунок базара, что он предполагал построить в Бухаре. Как же это чудесно! Великолепно! Но я привык, что купола в Мавераннахре были лишь на мечетях и мазарах, но никак не на крыше базара. Там торгуются, сквернословят, ругаются, плюются и поносят друг друга. А ещё гадят где попало…
Я начал возражать, и тогда Али позволил себе то, чего не позволял себе никто и никогда. Он не просто воспротивился мне, он начал вспоминать, как была построена крепостная стена вокруг Бухары. Он не наступил мне на мозоль – он отдавил своим языком мне ноги, руки и голову. Я пришёл в негодование, тем более что эта стена меня самого раздражала. Но я не мог её убрать! У меня не было для этого денег, а строить так, как построил Абдулазизхан, я не хотел. Менять одного хромого на левую переднюю ногу ишака на другого, хромого на заднюю правую ногу, причины не было. Сам Али продолжал монотонно вещать:
– Великий хан и вы, уважаемые мастера! Обращаю ваше внимание на то, что много лет тому назад вокруг благословенной Бухары была построена стена. Но как и кем? Простыми людьми, которые в лучшем случае строили молхону на своём дворе или кибитку для старой нелюбимой жены. Каждый строил свой кусочек стены и уходил восвояси. Мы с братом тогда были детьми и приложили свои руки к этому чудовищному сооружению. Тогда мы мало что понимали в зодчестве, но были страшно огорчены, что вынуждены заниматься таким неблаговидным делом. – Странно, но я поверил, что двое детей сокрушались своим сомнительным делам сильнее, чем придворные.