Страница 43 из 77
— Приду ровно в пять, — пообещал я, излучая обаяние, как эмиттер — тахионы.
Проспект Строителей еще пуще напоминал о сибирской тайге, чем улица Терешковой — здесь дома выстроились исключительно по нечетной стороне, а на четной вставал лес густой. И не какие-нибудь хилые осиннички, да квелые ольшаннички, нет — высоченный брутальный сосняк.
Застройка не шибко впечатляла, будучи малоэтажной в стиле пятидесятых, но в отдалении уже взбирались на небо хрупкие «конструкторы» — строительные краны, торжественно обещая сложить высотки из панелек.
Миновав дворец молодежи «Юность», я вышел к Лизиному дому, чей фасад прикрывал ряд тонконогих елей. Подъезд оказался шумным, бездумно расточавшим молодую энергию — в любой квартире пели либо смеялись, испуганно пытались перекричать детский рев или воинственные кличи разбушевавшихся малолеток.
Постучав, я приоткрыл незапертую дверь Лизиной двушки, и просунул голову в темноватую, не слишком загроможденную прихожую:
— Можно?
В комнате напротив что-то упало с тяжким звоном, и ко мне выскочила Пухова — в халатике, как и утром, только коротеньком, цветастом и туго перепоясанном.
— Ты пришел! — счастливо воскликнула девушка, с ходу обнимая, тискаясь, покрывая мое лицо поцелуями. Мне даже неловко стало от бурного напора. — Раздевайся!
Позже, анализируя наше нечаянное свидание, я пришел к выводу, что Лиза с ходу перехватила инициативу. Пока я снимал сандалии, Пухова скинула халатик. Я замешкался на какую-то секунду, созерцая чудное виденье — и она стянула с меня штаны вместе с плавками. Рубашка оставалась последней линией обороны, но и она пала под ловкими девичьими пальцами.
Сложно противиться вожделению, когда ты гол и бос, а красавица жмется к тебе, выпрашивая ласки!
Я бессовестно лапал Пухову, и мне легчало. Ослабевали натянутые нервы, уходила подавленность, унималось ожесточение к Рите. Но и рассудок крепчал.
«Угомонись, — внушал я себе, — иначе завтра оба будете глаза прятать!»
Сожалея, я неохотно убрал руку из гладкой промежности. Вмял напоследок ладонь в атласную туготу Лизиной груди, а пальцами утопил отвердевший сосок, будто кнопку.
Девушка всхлипнула.
— Ты на меня обиделась? — мой голос выдал огорчение.
— Нет-нет, что ты! Ты — хороший, это я… Такая…
Я решительно занял угол кровати, звякнув пружинами, и усадил Лизу на колени. Обняв меня за шею, шмыгая носом и вздыхая, прелестница заговорила, выкладывая «стыдные» тайны:
— Три года назад я развелась с мужем… Мы долго встречались, и мне казалось, что хорошо его знаю. А он скрывал, что игрок! В общем, проиграл в карты и квартиру, и машину, и гараж, и все деньги, что заработал в Норильске! Представляешь? А еще он был замечательный фотограф… Настоящий талант! Однажды Толя снял меня на даче. На заднем плане поленница, а я стою в одних босоножках…
— Замечательная вышла фотография! — с чувством высказался я.
Лизины глаза опять наполнились слезами, и я поспешно обнял «любовницу», гладя ее по голове, по плечам, успокаивая и бормоча ласковые глупости.
— Я… Я вообще хотела сжечь эту фотку, но жалко стало… — бормотала девушка, хлюпая носом. — Хранила в «секретном» альбоме, да еще и в конверт засунула. И вот, где-то неделю назад, я ее там не нашла. Конверт остался, а в нем — пусто. И, понимаешь, я же привыкла всё класть на место! А тут… до меня вдруг дошло, что кто-то основательно порылся в моих вещах! Книги лежали не в том порядке, пластинки на радиоле перепутаны… Главное, деньги в шкафу, под стопкой полотенец, остались — их тоже трогали, но не пропало ни рубля! И сережки с изумрудами, старинные, еще от прабабки достались… спокойно лежали в шкатулке! А на другой день меня встретил этот Иван…
— Пожилой, такой, глазки мелкие, а нос, как у негра? — быстро спросил я.
— Да… — Лизины глаза расширились. — Ты его видел⁈ Где?
— Возле института, — мне вспомнился рассказ Мишки. — Он приставал к тебе?
— М-м? А-а, нет! Иван сказал тогда… — девичий голос дрогнул, истончаясь. — Сказал… если я не сделаю того, что обещала, он покажет фотографию моей маме и сестренке. Младшей… Вижу, ты думаешь: а что тут такого? Ох… Ты просто не знаешь мою маму! Она очень строгая — и в бога верит, и в церковь ходит тайком. Для нее даже декольте — непотребство! Ой, что ты… Я же от нее фотку и прятала! Не дай бог, увидит… Всё! Даже на порог меня не пустит! Только не думай, что она фанатичка какая-нибудь. Нет. Суровая, вечно в глухом платье… Но я же знаю, что мама — добрая! Помню, как я плакала в Великий пост, конфетку хотела. Мама ругала меня, а вечером дала большущий «Гулливер»! И сестренка в нее пошла. Я-то комсомолка и атеистка, а Галка вообще в духовную академию хочет, она иконы пишет… И я ее тоже люблю, и не хочу, чтобы она потом всю жизнь за меня молилась, за пропащую!
— Короче говоря, этот Иван тебя шантажировал, — подвел я черту. — А в обмен на фотографию хотел, чтобы ты завлекла меня к себе и угостила вином с клофелинчиком, как Анна Сергеевна… Помнишь, в «Бриллиантовой руке»?
Лизины плечи затряслись, и она заревела в голос. Попыталась вырваться, встать, но я лишь крепче ее притиснул.
— Плакса-вакса… — мое ласковое воркованье звучало безо всякого притворства. — Ну, чего ты плачешь? Ты же меня не угощала!
— Не-ет! Я не могу та-ак… Не хочу-у! Ты мне очень нравишься, с самого начала, а Иван… А он… У-у-у…
— Лизочка, не плачь, — ворковал я, платонически водя ладонью по великолепному, восхитительно крутому изгибу бедра. — А давай этого Ваньку самого заманим?
Девушка захлопала слипшимися ресницами.
— Давай! — и на ее губах протаяла смущенная улыбка.
* * *
Лиза притащила в спальню начатую бутылку дорогого «Киндзмараули», и плеснула в два бокала. Глянула на меня, уже не тая испуг и стыд.
— Подкинуть?
— Эх… Жалко… Нет, ну, а вдруг?.. Во! Сюда, тут меньше.
Две таблетки булькнули в красное полусладкое.
— Звони Ивану, — отрывисто велел я. — Только халатик накинь, не хочу, чтобы этот Ванька на тебя глядел!
Хихикнув, девушка подхватила халат и вышла за дверь, усиленно вертя попой. Я проводил ее долгим взглядом.
«Красота-то какая…»
Мне-то даже пледом не прикрыться, мешать будет. Я откинулся на подушки, и стал ждать.