Новая жизнь 6

— Мне страшно — признаюсь я: — страшно, что я забываю. Страшно, что я не помню лиц друзей. У меня были друзья. У меня были дети, была жена и … я не помню их. Я пытаюсь вспомнить, я напрягаю память, но … они как будто стерты из моей головы ластиком. Помню запах, помню голоса, помню шуточки, которыми обменивались когда собирались большой компанией, помню какие-то несущественные мелочи, но не помню лица. И я знаю, что мы все умрем, но что если — не умрем? На каком этапе я перестану быть собой, тем кем я являлся? Или кем стал? Что если в конце путешествия от меня ничего и не останется?

— Парадокс корабля Тезея… — кивает Бьянка: — описанный еще Плутархом. Здесь все просто, и я не понимаю, чего тут боятся. Ты становишься немного другим каждую секунду, каждую минуту. И ты никогда не станешь прежним. Остаться неизмененным — это и есть смерть, это как доисторическая мушка, которая застыла в янтаре. Все меняется, меняешься и ты. Чего тут боятся? — она поправляет свой локон рукой. Она — молода, уверена в себе и своей правоте, и я чувствую бессилие от того, что не могу объяснить какой хтонический ужас охватывает меня, когда я пытаюсь вспомнить и не могу, когда я представляю, как драгоценная память о моей жизни, о любимых и близких людях — где-то там, в самой глубине, на дне души, под липким илом — разлагается и постепенно превращается в пыль. Вечная жизнь? Да лучше смерть и забвение, чем это. Все, что остается у нас после жизни, после смерти близких, после любви и страданий, после счастья — это воспоминания. Все, чем отличается бывалый ветеран от салаги — это опыт. Те же самые знания. Отбери их у меня — я уже не буду той личностью… я буду просто тело и это ужасно. Именно с этим липким страхом я имею дело прямо сейчас.

— Ты слишком увлечен западной философией — говорит Бьянка и задумывается на секунду, потом щелкает пальцами: — Вот, смотри. Я никогда не была особо продвинутой в единоборствах, но … — она поднимает руку, закручиваясь и … бьет меня четким, как по учебнику ударом. Шуто учи, рука меч. Блокирую, перехватывая запястье. Боже, какие тонкие у нее руки… и как болит у меня спина после этого движения.

— Видишь? — говорит она: — это движение вбито тебе в подсознание. Ты — это не Кента, не старик в теле Кенты и ничто из этого. Ты — вот это движение, ты — здесь и сейчас и хватит умствовать. Когда у нас будет время — я с удовольствием поговорю с тобой на эту тему, разобью всех твоих Фрейдов и Юнгов, уничтожу современную психологию как науку, а философию — как веру. Но прямо сейчас меня интересует, какого черта ты дал ударить себя в спину? Ты же знал где она и мог просто устроить засаду. Не отвечать на сообщения и рано или поздно она бы решила, что ты не придешь — и вышла бы сама. Вот тебе и твой урок сразу и демонстрация превосходства — ты же этого добивался? Откуда в тебе самоубийственные нотки, вот что я хочу знать. Мне уже достаточно лет и я не собираюсь искать кого-то еще только потому что мой бойфренд решил прыгнуть под поезд.

— Как приятно знать, что о тебе заботятся — натужно шучу я.

— Когда-то я выговаривала Рыжику за то, что она совершенно не разбирается в парнях. Вечно ей какие-то подонки попадаются — Бьянка опускает руку и садится в свое кресло: — и как ученый я понимаю, что дело тут не в парнях, а в ней самой. Ей нравятся такие. Она порой обожает страдать и устраивать самосаботаж. Но что у меня с этим проблемы… поверь мне, я рада, что ты и я вместе кого-то убиваем, это показывает силу наших взаимоотношений, но я боюсь за тебя…

— Ты рада что мы вместе кого-то убиваем? — спрашиваю я, на секунду забыв про свою спину.

— Конечно — кивает Бьянка: — ведь теперь у нас один путь. Собака, которая укусила хозяина — подлежит устранению. Ты не подумай, что я ограничиваю твою творческую мысль, но я могу достать хорошую кислоту… все рекомендуют плавиковую, она же фтористый водород, но тут хорошая вытяжка нужна и делать нужно ночью, выделений в воздух будет очень много, плюс сажа. Но если ты все же настаиваешь на растворении в кислоте заживо — у меня возражений нет. Желательно ее привести в сознание, чтобы она насладилась ощущениями… и противогаз надеть, а то задохнется от летучих продуктов распада, пока ее ноги будут растворятся. С другой стороны так не будет видно ее лица…

— Да, в такие минуты я понимаю за что я тебя обожаю — говорю я: — ты даешь мне полное ощущение того, что я тут — не самый долбанутый.

— А еще есть…

— Погоди — поднимаю я руку: — ты же отдаешь себе отчет в том, что я не Джокер? А ты не его подружка?

— Конечно — тут же кивает она: — как и ты, который зачем-то надумал себе что переродился. Я верю в то, что ты — старый инопланетянин, который захватил его тело. Замечательно.

— Туше — признаю я: — но все-таки растворять Шизуку в кислоте мы не будем. Пойми одну вещь — если после меня ничего не останется, если, даже будучи живым я не могу вспомнить своих близких людей — то какой во всем этом смысл? Мне трудно объяснить, но я привязался к этой девушке, и она уже мой близкий человек.

— Она пыталась тебя убить. Полоснула тебя ножом и ждала пока ты истечешь кровью — напоминает Бьянка, у нее фотографическая память и я ей завидую. С другой стороны, это значит, что она то никогда и ничего не забывает. Это как если ты никогда не забудешь какое-нибудь стыдное воспоминание о выпускном или как ты облажался по-крупному, наверное, жить с такой памятью тоже не очень легко.

— Да. И это в том числе и моя вина. Я не понял, что с ней происходит и …

— Вопрос не в том, какие именно педагогические усилия пошли у тебя наперекосяк — перебивает меня Бьянка: — вопрос в том, что с ней делать сейчас? Она же снова попробует… через некоторое время.

— Хм. — ее слова наводят меня на мысль. Правда эта мысль пока только о том — как именно продать Бьянке идею о том, что мы не будет растворять Шизуку в кислоте. Мысли о том, что же с ней делать — все еще нет. Но всему свое время.