Страница 174 из 246
— Еб твою мать, Петрович, — взбеленился Крейзи. — Куда же ты прешь?
— Да причем тут я? — усевшись на корточки, я пытался отдышаться. — Я не за собой веду, я просто бегу первым!
— Добегаемся так! — недобро сощурился Кузьмич. — Гляди, нас опять заметили! И действительно — на краю лагеря возникла какая-то суета. Дистанция была приличная, время отступить у нас было — но так не могло продолжаться вечно.
— Крутимся тут, словно белки в колесе! — выругался Строри. — Я бы на месте индейцев решил, будто мы еще чего-нибудь решили поджечь! Гляди, как бы они не принялись за нас всерьез! Плюнув в сердцах, я опять вскочил на ноги и бросился в лес. Деревья укрыли нас от преследователей, направление я держал более чем четко и так до сих пор и не понял, каким образом лесные тропинки снова вывели нас к индейскому лагерю. Теперь мы выскочили чуть дальше, со стороны поля — аккурат на группу поимщиков из полутора десятков мужиков. Они заметили нас и припустили в нашу сторону, но расстояние было слишком велико. Пока они телепенились, мы успели пересечь поле в направлении деревни “Болото”, свернуть в чащу и скрыться из глаз.
— Как бы они не решили, что мы над ними глумимся! — крикнул Строри, пока мы огибали деревню и искали выходы к железнодорожным путям. — Часа полтора здесь крутимся, никак не меньше! А отбежали-то всего на два километра!
— Твоя правда, — поддержал его Кузьмич. — Пора отсюда валить!
В качестве направления движения мы выбрали соседнюю с Толмачево станцию — “Разъезд Антонины Петровой”. (Мы опасались, что в направлении Толмачево индейцы вышлют свои патрули.) До нее пешим ходом пилить и пилить — так что можно было не опасаться, что индейцы опередят нас и сумеют обустроить в районе станции толковую засаду. Мы рассуждали так — целым лагерем они вряд ли поднимутся в поход, а от десятка поимщиков мы уж как-нибудь отобьемся. Часа через полтора-два мы оставили деревню далеко позади и решили сделать привал на железнодорожной насыпи, возвышающейся из раскинувшегося по обе стороны бескрайнего болота. Ряска и холодная вода со всех сторон подступали к ржавому полотну, тут и там поднимались из пучины корявые, сухие деревья. Болотистое мертволесье раскинулось до самого горизонта, оставляя железную дорогу единственной ниточкой, связывающей разные берега этого топкого царства.
Примостившись на шпалах, мы пили коньяк и закусывали его единственной имеющейся в нашем распоряжение пищей — банкой минтаевой икры. Ноги гудели от долгого пути, небо светлело — еще час, и над горизонтом появится неумолимое солнце. От погони мы оторвались, так что единственный вопрос, который нас по-настоящему беспокоил: догадаются ли индейцы сесть в Толмачево на первую электричку и “проверить” соседние станции?
— Дело сделано, — констатировал Строри. — Чего теперь?
— Как это чего? — удивился я. — Возвращаемся в город, где я беру Леночку с документами и Ефрейтора с собакой — и снова сюда. В полдень возле Толмачевского отдела меня будет ждать “луноход” с четырьмя автоматчиками и местным лесником. Будет тема глянуть на наши ночные дела и определиться, что мы сделали ночью и с кем теперь воевать. Как, добро?
— Скорее уж зло, — отозвался Крейзи, качая головой с самым пасмурным видом. — Судя по крикам, вы с Панаевым подожгли вовсе не Мато Нажина, а постороннее типи с женщиной и детями внутри! Что это за война такая, вы мне не скажете?
— Видит бог, мы этого не хотели! — возразил Строри и добавил: — Меч возмездия оказался кривоват!
— Нас в этот блудень втравила Наташа-Медведь, — заявил Панаев. — Пускай ей и будет стыдно за эту хуйню! Мы что — сами поссорились с этими мужиками? Я бы теперь, может, и помирился, но…
— Ну ты дал! — перебил его я. — Да они нас после нынешней ночи рады будут по жилам раздернуть, а ты говоришь — “помирился”! Куда уж теперь!
— Разговорчики! — одернул нас Барин. — Давай, встали, до платформы еще пилить и пилить! Спешно допив коньяк, мы сбросили в болото банку из-под икры и двинулись в путь. Стремительно светлело, над топкими пустошами поднимался холодный утренний ветер.
— Кого же мы сожгли? — Панаев догнал меня и пошел рядом. — Как ты думаешь, Петрович?
— Да никак я не думаю, — отозвался я. — Съезжу сегодня с Ефрейтором и все узнаю. Чего зря гадать?
— Как съездили? — осведомился у меня Ефрейтор, когда около девяти утра того же дня я встретил его и Леночку на перроне станции “Ленинский проспект”. — Удалось?
Оделся Ефрейтор, по своему обыкновению, в черный “бомбер” и джинсы, круто подвернутые над до блеска начищенными ботинками. Возле его ноги сидел пес Адольф — здоровенная тварь, с хорошими знакомыми достаточно дружелюбная. Рядом с Адольфом примостилась на лавке Леночка Бухгалтер, положив на коленки папку с “необходимыми документами”.
— И да, и нет, — ответил я. — Сжечь сожгли, но по ходу дела — не тех. Так что лучше не стало, скорее наоборот!
— На войне все бывает, — успокоил меня Ефрейтор. — Нас точно ждут?
— Лесник и несколько автоматчиков, — ответил я. — Бухгалтер, как наши дела?
— Менты заяву могут потребовать, но навряд ли станут… — ответила Леночка. — Многое от индейцев зависит — что скажут, как себя поведут. Будут ли жаловаться на поджог?
— Мы к этому готовы? — спросил я.
— Разумеется, — ответила Леночка. — Слушай сюда! После своего вчерашнего визита в Комитет ты отправился проведать своего товарища Панаева, тяжело страдающего из-за перенесенного им сотрясения мозга. Так как он нуждается в постоянном уходе, то болеет не у себя дома, где о нем некому позаботится, а у меня на квартире. Там ты пробыл до восьми утра нынешнего дня, о чем в случае чего будут свидетельствовать мои родители и старшая сестра. Занимались мы точно тем же, что и третьего дня, когда на самом деле у меня собирались. Уяснил свое алиби?
— Угу, — ответил я. — А когда Панаев пойдет “снимать побои”?
— Не раньше, чем менты выпишут ему направление. То есть только в том случае, если дело доведут до “пристального рассмотрения”. Но задача у нас в корне иная — если от индейцев не будет заявы, необходимо спустить дело на тормозах. Скажешь: дескать, никого не узнал, кто угрожал пистолетом — не помнишь, ни к кому из присутствующих претензий нет. Все понял?