Страница 8 из 62
Я до сих пор чувствую связь с ним, некую параллель. Правда, он был более собранным и менее эмоциональным, чем я. Все держал внутри, а внешне оставался спокойным и сдержанным, как и положено настоящему офицеру. Но он всегда умел слушать, и этим я похож на него.
Дед был человеком, который жил для того, чтобы делать хорошо другим. Задача — заботиться в первую очередь о родных и близких, а потом уже о себе — была для него приоритетной. Для бабушки, для дочери, для зятя, для внука — и только потом для себя. Интересы остальных первичны, а себе — то, что останется. Ресурсы его доброты и великодушия были неисчерпаемы. И самое важное, на мой взгляд, то, что дед никогда ничего и никому не прививал. Модель такого общения, или, если хотите, воспитания, — это пример. Личный пример.
Баба Женя (полное имя Геня Симховна Коган), жена деда Мони, была домохозяйкой. То есть на работу она не ходила. В Советском Союзе, как правило, в семьях работали и муж, и жена. Однако в семьях военных жены очень часто не работали, и не только потому, что хватало зарплаты мужа-офицера, но еще и потому, что приходилось переезжать за своим супругом из одной воинской части в другую. В таких условиях находить работу по специальности непросто. Так, в 1937 году она вместе с мужем уехала в Читу, куда отправили служить деда Моню. Там и родилась моя мама.
Естественно, неработающая супруга считала своим долгом содержать дом в чистоте и порядке и воспитывать детей. Иногда приходила женщина помогать бабушке убираться, но все остальное баба Женя делала сама. В том числе и покупки в магазинах. А в Советском Союзе ходить за покупками было настоящим искусством.
Бабушка Женя (мамина мама) и я
В советскую эпоху очень распространенным было слово «дефицит». В стране недоставало всего: еды, одежды, обуви, книг, сигарет, железнодорожных билетов, автомобилей, туалетной бумаги… Всегда в Советском Союзе с его плановой экономикой чего-нибудь не хватало! А в особо тяжелые годы в магазинах не было почти ничего, поэтому самые необходимые товары власть распределяла по специальным карточкам. Мои родители застали эти карточки в военные и послевоенные годы, а я — в конце 80-х.
Важно заметить, что в Советском Союзе товары не только продавали, но и распределяли в соответствии с решениями властей. Например, в Москву и Ленинград направлялось гораздо больше продуктов и товаров, чем в провинциальные города. И не потому, что в Москве проживало больше народу, а потому, что магазины в столице были обязаны демонстрировать всему миру если не изобилие, то хотя бы благополучие. Пусть и весьма относительное.
Поэтому в Москву приезжали за едой и товарами со всего Союза. Например, в наших продуктовых магазинах всегда продавалась недорогая вареная колбаса. Правда, она с каждым годом становилась все менее съедобной, но в других городах и такой не было! Поэтому каждый день, каждый месяц и каждый год в Москву на электричках и поездах прибывали тысячи людей из других городов и окрестных деревень, чтобы скупать здесь «дефицит» — колбасу, а также масло, мясо, сыр, рубашки, сапоги, радиоприемники… Этот список можно продолжать бесконечно.
Но и магазинов, как и товаров, на всех не хватало. Даже в Москве. Поэтому практически всегда надо было стоять в очереди. Надо было ждать. Иногда пять-десять минут, а иногда часами.
Очередь и дефицит, дефицит и очередь были повседневными реалиями советской жизни. Такими же, как памятники Ленину или красные транспаранты с лозунгами «Миру — мир!». Мне страшно представить, сколько сотен и тысяч часов своей жизни растратили люди в очередях за годы советской власти…
Советский человек должен был научиться приспосабливаться к такой жизни. Он должен был уметь ориентироваться в окружающем мире и окружающих магазинах, если хотел найти и «достать» что-то вкусное. Моя бабушка Женя была просто мастером «магазинного ориентирования». Тем более что место, где мы жили, давало некоторые преимущества: вокруг было чуть больше дорогих торговых точек, в них продукты иногда задерживались на прилавках из-за высокой цены. Например, у нас достаточно часто на столе была дичь, потому что напротив, буквально в нескольких минутах ходьбы, на другой стороне Ленинского проспекта располагался магазин «Центросоюз» с огромной секцией «Дары охоты», а там — перепела, куропатки, тетерева, фазаны, медвежатина, мясо зубра, лосятина, оленина… Для приезжих эти слова были символами сказочного изобилия.
Бабушка Женя и я
Бабушка «выскакивала» в магазин и обратно по несколько раз в день. Она была в очень хорошей форме для этого вида «спорта». Невысокого роста, худощавая, энергичная, всегда очень аккуратная, мало ела, следила за собой. Мы с дедушкой ей помогали, втроем пешком ходили на Черемушкинский рынок — там покупали овощи и фрукты, тащили домой тяжелые сумки.
А на полпути от дома до рынка, на Ломоносовском проспекте, стояла чебуречная «Ингури». Это было типовое двухэтажное здание, такие в народе из-за больших стеклянных окон называли «стекляшками». На втором этаже был кавказский ресторан, казавшийся мне тогда шикарным, а на первом — обычная столовка, где за чебуреками тоже надо было стоять в очереди. Зато отстоял, купил и сразу съел! Какими же вкусными они казались! Спустя годы, уже студентом, я поднимался с друзьями и на второй этаж — в ресторан. Там мы заказывали и чебуреки, и шашлык…
Еще бабушка Женя была носительницей еврейской традиции в нашей семье, как минимум — в приготовлении пищи. Она росла в белорусском местечке, где и научилась кухне восточноевропейских евреев. Гефилте фиш, цимес, гусиное горло, редька с гусиными шкварками, паштет из куриной печени, форшмак. Мое любимое детское блюдо — куриный бульон с клецками из мацы.
Говорят, что когда-то мацу пекла мама бабушки Жени — прабабушка Злата. Но я ее застал уже совсем старенькой. У нее была болезнь Альцгеймера, она тяжело уходила… А мацу я до сих пор обожаю и готов ее есть хоть каждый день!
Бабушка Женя в молодости была красавицей. Мама моя рассказывала, что у бабушки был прекрасный голос, она хорошо пела и даже выступала с хором художественной самодеятельности. Дед всегда смотрел на нее с восторгом. И жили они всю жизнь в любви и согласии. Не помню никаких скандалов, даже голос друг на друга не повышали.
Бабушка, как беспартийная большевичка — так в годы советской власти называли тех, кто в Коммунистическую партию не вступил, но вполне разделял господствующие в стране идеологические взгляды в повседневной жизни, держалась от политики подальше, вражеские голоса, то есть западные радиостанции, не слушала, совершенно искренне верила в коммунистические идеалы и считала, что человек человеку друг, товарищ и брат. Она всегда была готова поспешить на помощь друзьям и родственникам, навестить больных — дома ли, в больнице… Или оббегать пол-Москвы в поисках нужных лекарств, которые, естественно, тоже были дефицитом.
Баба Женя для меня — образец чистого, бескорыстного человека. И хотя я к тем «коммунистическим идеалам» отношусь скептически, всегда вспоминаю бабушку, когда пытаюсь кому-нибудь помочь…
Смерть деда и бабушки стала для меня настоящей трагедией. В последние годы своей жизни дедушка Моня все больше и больше мучился астмой. Думаю, это следствие профессиональной деятельности. Скорее всего, надышался на испытаниях ракетным топливом, в состав которого входят крайне опасные компоненты. Дед пытался лечиться, но астма прогрессировала. В Москве он задыхался и кашлял, а летом уезжал в Феодосию, где море и степь, и все моментально проходило. Но решиться на окончательный переезд в Крым дед не мог. Сейчас я думаю, ему бы очень подошел иерусалимский воздух. Но тогда даже мечтать об этом было нельзя.