Гуль

— Большое, красивое животное. С чувствами и инстинктами? Да. Соображает? Конечно. Имеет память и ощущает родственную близость к потомству? Ещё как. Коровы — не хищники. Хотя, гуль меня побери, так их обозвали люди. Они почему-то свято верят, что косить траву и обгладывать кустарники — это более гуманно, чем есть мясо. Я вот, например, так не считаю. И то, и другое живое. Веганы просто слишком ссыкливые по своей натуре, чтобы принять на себя ответственность за геноцид огурцов, помидоров, пшеницы и, гуль ещё пойми, как дохера других культур.

— Ну, трава и огурцы хотя бы не чувствуют боли.

— И это даёт тебе право без угрызений совести убивать и жрать другие живые организмы? — Мохнатый посмотрел мне в глаза. — Но раз уж мы об этом заговорили, то вернёмся к нашим коровам. Тебе нормально спится по ночам? Плачущие телята не приходят? Не жалуются, что у них больше нет мамы, ведь это ты её сожрал?

— Но ведь!.. Да как можно вообще сравнивать людей с коровами?! В конце концов это же каннибализм! Ты ведь пожираешь особей своего вида!

— Вот! — крикнул Мохнатый и вскинул вверх кривой палец. — Вот тут-то и кроется разгадка!

— В смысле?

— Это ты пожираешь свой вид, — он показал в меня пальцем, — а я пожираю особей, стоящий на предыдущей ступеньке эволюции.

— Это же!.. Но как?.., — я развел руками. — То есть ты на самом деле смотришь на людей, как на коров?!

— Точно, — Мохнатый утвердительно кивнул. — Также, как ты на коров.

— Но это же п*здец!

— Только на первый взгляд, — Мохнатый пожал плечами и поднёс бутылку ко рту. — Перестройка собственного восприятия — это лишь вопрос времени. И я говорю не про самообман. Конечно, гулем мне не быть, на первых этапах и он сойдет. Чтобы сохранить дар и продолжение рода. Но позже придёт настоящее осознание. Хочешь ты этого или нет, но рано или поздно понимают все. Гуль — это следующая ступенька эволюции человека.

Мохнатый был тем ещё ублюдком. Каннибалом, пожирающим плоть монстром, мразью, грязным вурдалаком. Я ненавидел его всеми фибрами души, потому что осознавал: в словах, льющихся из его грязного рта, есть доля истинны. Они граничили с безумием. Если бы у меня хватило сил, я бы прикончил его за эти слова. Но они звучали. Лучше бы я их не слышал. Старый, отупевший альгуль…

Вторую бутылку пива Мохнатый выпил в тишине. Я тоже пригубил и помалкивал. Не хотел развивать тему. Все человеческие детеныши планеты рано или поздно встают и начинают ходить. К черту! Значит я стану тем, кто сразу начнёт летать! Вот об этом, кстати, и стоило поговорить. За этим я и пришел.

— В первый раз ты говорил про переломку или голодовку? Был какой-то гуль, который ставил эксперименты.

— Грач.

— Точно. Он жив? Я могу его найти?

— Ты барахтаешься сильнее остальных, — Мохнатый улыбнулся, поднял руку и сделал кистью волновое движение, будто изображал плывущую рыбу. — Держишься на поверхности, плывёшь против течения и, используя все силы, выныриваешь. Ты делаешь это всё усерднее и усерднее и, надо сказать, что у тебя получается неплохо. Ты захватываешь больше кислорода. Получаешь новые силы и надежды. Мне нравится наблюдать за тем, как ты барахтаешься, малец! Гуль меня побери, я скажу, где ты можешь найти Грача, хоть он и не будет этому рад. Беда лишь в том, что ты попросту тратишь силы. Пора уже принять тот факт, что ты рыба. Перестань выныривать! Опустись наконец на глубину и насладись возможностями этого неизведанного мира.

… … …

Витальевну я нашел в семидесяти километрах от города, куда меня привезла электричка. Бабка почти ослепла, но на удивление хорошо управлялась с хозяйством и домом. Я представился троюродным племянником её постояльца и попросил на него посмотреть. Она сказала, что до вечера он будет спать, потому что всегда спит до вечера, ну а раз уж я приехал, то должен помочь по хозяйству. Разобравшись с дровами, сорняками и огромным пнем, корни которого расползлись по всему огороду, я попил воды из колодца.

— Пойдём, — высунулась из дома Витальевна и приложил палец к губам. — Только тихо.

Ступая следом за бабушкой, я вошел в дом. Мы прошли сквозную комнату с тремя окнами и попали в небольшую пристройку, где было холодно и сыро. Комната была голая. Без цветастых обоев и ковров, как в других комнатах. Окна были плотно завешены тёмными шторами и не было мебели. Там вообще ничего не было, кроме прохудившегося матраса в дальнем углу. На этом матрасе и лежал он — получеловек-полуживотное, ссохшееся до размеров обезьяны. Он кутался в грязные простыни и вздрагивал от каждого моего шага. Я спросил: может ли он со мной поговорить, но в ответ услышал лишь хрипы и стук зубов. Витальевна тут же меня увела, сказав, что я ему не понравился.

— Разговаривать, он всё равно не разговаривает, — сказала она и попыталась лучше меня разглядеть. Подвинулась так близко, что едва не касалась носом. — Если зубами стучит, то лучше уходить — ему не нравится. А если посапывает, то можно еды дать.

— Ясно.

— Аспирант, тоже каждый год ездил, но теперь уже давно не было. Долго с ним сидел. Даже когда тот зубами стучал. Что-то говорил и говорил ему, но тот не отвечал. Вот аспирант и перестал приезжать.

— Аспирант?

— Ага, — Витальевна кивнула. — Работали они что ль вместе.

— А вы не знаете, как его можно найти?

— Чего же не знаю, знаю! Телефон у меня его есть.