Гуль

С Машей Демидовой я время от времени болтал на физкультуре. К сожалению, настоящей и открытой по отношению к себе я видел её лишь единожды — тогда в такси. И это продлилось не больше секунды. В остальное же время она оставалась холодно-приветливой, чуть улыбающейся красоткой, держащейся всегда позади. Мне растопить этот лед так и не удалось. А вот Вишневская изменилась. Или я себе нафантазировал… Одно время мне казалось, что она ищет встречи со мной, сама звонила пару раз, а потом как отрезало. Она была не прочь поболтать, спросить про Марка или по учебе, но теперь почти никогда не заводила разговор первая. Встречаясь с ней в школьных коридорах, мы ограничивались простым: «Привет». И мне это… не нравилось? Черт, да! Ощущать внимание такой девчонки, как Вишневская, было здорово. Вся школа об этом мечтала. Видимо, ей просто надоело. Она так не привыкла. Или нашелся кто-то получше. Вряд ли ей пришлось бы долго искать. Как-то я психанул и увеличил свой же рекорд прохождения полосы на пятнадцать секунд. Уже после сделанного словил себя на мысли, что хотел таким образом впечатлить Настю. Она во время моего забега вышла поговорить по телефону.

Желез было всего три. Учитывая, с каким трудом они мне достались, расходовать их я не спешил.Съел одну и решил, что буду ждать как можно дольше. Подумать об этом оказалось легче, чем сделать. Первую неделю я не ощущал голод. Во вторую появились небольшие раздражители, но ничего серьезного. Тогда я ещё подумал, что если так пойдет и дальше, то растяну каждую минимум на месяц, а то и два. Вдобавок я убеждал себя, что до первой железы я терпел совсем чудовищный голод. Тот голод изменял моё сознание, стирал куски памяти, управлял мной. Уж если я мог терпеть тот голод, то небольшое влечение и слабость — сущие пустяки. И да, и нет. Я чувствовал себя лучше, намного лучше, но нарастающий голод пугал меня. Тогда у меня не было выбора. Не было пищи. Я должен был что-то сделать, и пока это что-то не было сделано мне приходилось терпеть столько, сколько потребуется. Ситуация поменялась. Я не мог обмануть себя. Две железы. Два отвратных коричнево-красные сгустка, непрерывно испускающих влагу в виде прозрачных соплей, лежали в пластмассовой банке от таблеток в холодильнике. Я знал, что могу съесть одну из них в любой момент. И я подначивал себя, что лучше сделать это раньше и не доводить себя до полного истощения и провалов в памяти.

Вторую железу я съел через две с половиной недели после первой. Запустился новый виток. Свобода от голода, наслаждение, энергия. Я постарался больше так сильно не обманываться. Я тщательно следил за собой и проводил так называемые «испытания человеком». Железы питали меня, не делая при этом гулем. Сытым я чувствовал вкус обычной еды, напитков. Мог ощущать обычные запахи. Я переставал смотреть на людей, как на ходящие стейки. Ощущал уверенность в трезвости мышления. Это было здорово. Это дарило мне надежду. Со мной ещё не всё было кончено. Но это накладывало и обязательства. Страшные, кровавые обязательства с отрубленными головами и вскрытыми черепами. Если я хочу чувствовать себя человеком, то мне придётся убивать гулей.

Я забыл о сне. Искал его в коротких перерывах между школой и наступлением ночи. Полночь же стала для меня отсчетным временем, когда я выходил на разведку. Обычно я выбирал высотку в ранее неисследованной части города, забирался на её крышу или технических этаж и подлогу сидел там, наблюдая за происходящим. Причем наблюдал я больше не глазами, а носом. Я ждал, когда поток ветра принесет мне запах. Запах омертвелой кожи и гнили. Сам я был в выигрышном положении. Пока я был сыт, мой запах был слабее запаха обычного гуля. Даже если бы ветер принёс мой запах пробегающему по соседней крыше гулю, он едва ли принял бы меня за своего. На человеческий мой запах тоже не походил, но близко к тому. Тем более, что человеческие тоже были разные. Вспомнить хотя бы того Горзу на турниках возле школы. Даже самый голодный гуль десять раз подумает: стоит ли ему рисковать и пробовать такую плоть. Сытый зародыш — определение, которое само себе противоречит. Но, как оказалось, не всегда. Гули и подумать не могли, что могут встретить сытого зародыша. И это давало мне преимущество. Я видел их, оставаясь скрытым.

Гришу Копыльцева я нашел на Юго-Западе. Он работал на кладбище в двадцати километрах от города. Родственники и друзья умерших задавались вопросом: «Что же подвигло такого молодого и скромного паренька работать сторожем в столь мрачном и пугающем месте?». Гриша был вежлив и учтив. В силу своей скромности ни с кем никогда не спорил, а когда ему приносили взятки, желая подобрать покойным лучшее место, Гриша отказывался и отдавал место просто так. И ведь деньги ему были нужны. Девчонка с непропорционально большой попой, кажется, её звали Даша, гуляла с ним только из-за денег. Восемнадцатилетний сторож на кладбище, без образования, без вредных привычек, без перспектив и подростковой безбашенности, которой так хотелось семнадцатилетней выпускнице. Гришу она не бросала только потому, что он задаривал её подарками, водил по кино, клубам и кафе. Где он брал деньги: я не знал. Но уж точно ему столько не платили. А взятки Гриша не брал. Иногда очень хотелось, но страх — потерять столь сладкое место — перекрывал мимолетное желание.

Кладбище было его местом силы. Вокруг кружила смерть, покоились погребенные тела, каждый день привозили новых.

Гриша гулял по кладбищу по ночам. Он представлял себя кем-то. Я видел это, наблюдая из бинокля. Гриша расхаживал между оградками, что-то говорил и указывал руками. Он представлял себя владыкой этого загробного царства. Воображал, будто все они его подданные, и он может в любую секунду поднять их и повести на бой. Ещё Гриша любил разрывать старые могилы. Поросшие травой, с покосившимся и обрушившимися памятниками. Места, куда не приходили многие годы и вряд ли уже когда-нибудь придут. Он делал это с умом. Выбирал место за памятником и делал настоящий подкоп. Ему хватало сил — пробиться через слежавшуюся землю. Там он в свете налобного фонаря проламывал гнилые доски гроба и доставал кости. Хрен знает, что это за фетиш такой, но к старым костям Гриша питал особую слабость. Достав кости, он садился на краю своего подкопа и внимательно их рассматривал, а затем, не без явного стеснения, обгладывал их. Там и мяса-то уже дано не было, но он находил какие-то хрящи или что-то ещё. Одно время я думал, что Гриша этим и питается. Но его увлечение костьми было лишь хобби. Питался он по старинке. Его жертвами становились ютившиеся возле кладбища бомжи.