Страница 30 из 169
После его слов я с удивлением вспомнил, что был Владыка с таким именем, он умер до того, как родился отец. Помнишь, Нории, нам в школе рассказывали, что он был увлеченным путешественником, каких мало, и облетел почти весь мир?
— Таисия знает? — вопрос мучил меня, потому что в голову внезапно пришла оглушающая мысль — а вдруг она все это делала из-за того, что я для них божественен, а не для меня самого.
— Нет, — произнес старик. — Но ты ей скажешь сам.
— Скажу, — кивнул я. — Так вы поэтому не остановили меня вчера? Потому что я, по-вашему, высшее существо?
Старик долго не отвечал, отложил в сторону ружье, закурил.
— Ты зря думаешь, что меня остановила бы твоя божественность, если бы ты решил обидеть мою девочку, — сказал он. — Я не остановил тебя, потому что ты хороший человек, хоть и змей, и не можешь не чтить законы гостеприимства.
Я взял его руку и поцеловал ее.
— Спасибо, отец.
Он хмыкнул что-то вроде «ну надо же», ровно как наш старый учитель, и мы опять помолчали, глядя на колышущийся свежий зеленый лес.
— Коз-то ты поел? — наконец подал он голос.
— Да, — признался я.
— А зачем?
— Истощен был очень, отец. У нас в таком состоянии разум отключается, для восстановления дракон должен наесться свежего мяса или напиться свежей крови. Простите меня. Да и мясо помогло, только чтобы не умереть там же на месте. Мне бы раз в двадцать больше — самое то для восстановления.
— Ну вот сегодня и наешься. Таська с Лоркой оленя завалили.
— А вы как узнали?
Он кивнул головой куда-то вверх, и я действительно увидел далеко над лесом небольшие облачка дыма, уходящие вверх с некоей периодичностью.
— Вот девчонки молодцы, — я был восхищен. — Только вы, пожалуйста, когда я есть буду, близко не подходите, а лучше спрячьтесь в лес. А то могу и вас нечаянно. В таком состоянии трудно себя контролировать.
Михайлис поднялся, надел на спину полотняный волок и ушел.
Они вернулись под вечер, таща на волокушке оленя. Михайлис по дороге успел еще подстрелить нескольких кроликов, и теперь они свисали у него с пояса. Я же во все глаза смотрел на Таисию и поймал-таки ее быстрый взгляд. Показалось, или она улыбнулась?
Я встал и на слабых ногах побрел навстречу сестрам. Запах свежего сырого мяса и крови ударил в нос, в глазах начало темнеть. Дракон внутри заворочался, но я привычным делом подавил его голод. Мне нужно было поговорить с Тасей, пока я не перекинулся.
Однако прежде, чем я подошел, она смущенно отвернулась и куда-то побежала.
— Тася, постой! — крикнул я. — Я должен тебе что-то показать.
Она остановилась, а Михайлис взял Лори за руку и отвел ее подальше от волокушек. Я подождал, пока отец с дочерью отойдут на безопасное расстояние, и отпустил дракона.
Помню безумный голод. Мне стыдно, брат, но от оленя даже рогов не осталось, а мне все было мало. Я помню, что доев, захотел полететь на охоту, но не смог взмахнуть крыльями. Хотя мне было гораздо лучше, но все еще не хватало сил для полета. Я краем глаза увидел стоящих неподалеку людей. Старый человек с молодой девушкой явно были испуганы и медленно отступали к лесу. А вторая девушка тихонько приближалась ко мне и произносила какой-то набор звуков. Я предостерегающе зарычал. Пахла она знакомо, как своя. Но дракону нужны были мясо и кровь, и я боялся не справиться.
Она подошла ко мне, и я понял: то, что она повторяет, — мое имя. Всегда смешно было: в драконьем обличье человеческая речь отчего-то звучит очень высоко и быстро, как колокольчики на ветру. Я воспринимал ее как совсем малютку, размером с мою лапу. Она с благоговением и без всякого испуга смотрела на меня, подошла почти вплотную к морде, несмотря на предостерегающий крик отца, протянула руку и погладила мой нос.
— Хороший, хороший мой, тихо, тихо, все хорошо, — произнесла она, а я, не справившись с волной эмоций и голода, отпрянул, зарычал и бросился от нее подальше.
Впрочем, далеко я не ушел, свалился у самой кромки леса, так что мне, уже перекинувшемуся и слабому, помогли дойти до дома. А через пару часов еще и накормили жарким с зайчатиной. Удивительные люди!
Братья некоторое время сидят в тишине. Энтери переводит дух и достает из кармана маленькую длинную трубку, вбивает в нее табак, поджигает и затягивается. На недоуменный взгляд Нории смущенно поясняет:
— Михайлис подарил. Мне забавно было смотреть, как они выпускают дым, и я попросил попробовать, а потом и затянуло. Ты лучше посмотри, какая красота перед нами, брат!
Город из розового становится контрастно-фиолетовым, воздух свежеет и влажнеет, несмотря на легкий сухой ветерок с Песков. Между домов — чернильно-синие тени в легкой дымке, в садах распускаются ночные цветы, и их тяжелый, дурманящий голову запах доносится и до сидящих на крыше дворца мужчин. Птицы, днем почти не слышные из-за гула базара, начинают выводить трели своими тонкими высокими голосами. Уходящее солнце делает горизонт багряным, словно обнимая дугой переодевшийся к ночи город.
В юности братья, приходившие любоваться на смену дня и ночи, с первым запахом ночных цветов начинали чувствовать смутное томление, нередко перерастающее потом в горячие и сладкие ночи с податливыми дочерьми пустыни. Город, как честная жена, днем рядился в белые одежды невинности, а ночами превращался в тоскующую по любви, изнывающую по мужчине женщину. Вот и сейчас Нории думает о том, что спать один он сегодня не будет, но пока не время идти искать страсти — нужно выслушать брата. А Энтери тянет носом сладкий, пахнущий почему-то яблоками дым и тоже томится страстью, думая о Таисии, девушке с обезображенным лицом, которая стала его наваждением. Но спать он будет один. Он уже знает, что это любовь, которая не терпит подмены.
— В эту ночь, — продолжает Энтери, и Нории усилием воли выныривает из морока желаний, — я сам пришел к ней и попросил лечь со мной.
Она ничего не ответила, и я долго ждал ее, пока не уснул. Меня уже не так мучил холод, но больше, чем холод, меня терзало сомнение — вдруг я испугал ее, и она не поняла, что я сам боялся, как бы не навредить ей.
Ночью мне снова стало тепло и легко, и сквозь сон я понял, что Тася все-таки пришла. А утром она впервые осталась со мною…