Страница 34 из 38
Увидев хмурое лицо Шведова, Инквизитор спросил:
— Не любишь копаться в семейном грязном белье, полковник?
— Признаться, да, товарищ генерал. Мне кажется, лучше копнуть сделки Коробовой. До ее папаши Питона в Швейцарии нам не дотянуться, а тратить время на его семейные отношения с дочерью и Фармазоном…
Инквизитор чему-то усмехнулся одними своими непроницаемыми глазами.
— Англичане говорят: «В каждом доме есть свой скелет в семейном шкафу», — сказал он и добавил вполголоса: — Мне нужно знать все про скелет в шкафу Питона. Мои люди в Швейцарии, разумеется, заглянут в его дом, но ты постарайся открыть мне его семейный шкаф здесь, в Москве. Но открыть абсолютно без скрипа… Иначе таких полканов спустят, что на нас никто не поставит и ломаного гроша.
— Понял, Егор Иванович, — кивнул Шведов. — Через Фармазона и Коробову…
— Люблю понятливых!..
— Разрешите вопрос, Егор Иванович?..
— Разрешаю.
— А если эта версия тупиковая?
Инквизитор чему-то затаенно усмехнулся и показал на дверь.
После ухода полковника Шведова он достал из сейфа тоненькую папку без номера, с одной лишь надписью от руки: «Совершенно секретно. Дело Питона». Начато десятого января 1985 года. Более десяти лет назад схватку с Питоном Инквизитор проиграл, и не в том было дело, что он не любил проигрывать. Инквизитор твердо знал, что несвершившееся возмездие даже одному высокопоставленному преступнику развращает все общество в целом. Поэтому момента, когда под благовидным предлогом появится шанс добраться до бывшего функционера ЦК КПСС Виктора Коробова, жирующего ныне в Швейцарии, Инквизитор ждал все эти годы. И вот теперь, кажется, забрезжил шанс…
— Но Шведов прав, — охладил он себя. — Вот если бы удалось выманить Питона в Россию, было бы о чем поговорить нам с ним в Лефортовском СИЗО. Но осторожен, змей, знает, что я каждый шаг его пасу.
Пробежав глазами содержимое нескольких листков из папки, Инквизитор потер ладонью в области сердца и трясущимися руками открыл коробочку с валидолом. Сунув таблетку под язык, он подождал, когда боль отпустит, и снова склонился над папкой…
Прочитав последний листок, Инквизитор подошел к окну и долго смотрел на копошащийся в предзимних сумерках человеческий муравейник. Там, в этих угрюмых домах, уходящих в серое небо, криком кричит от страшных унижений, голода и холода человеческая плоть. Там умирают ограбленные больным шизофренией государством никому не нужные старики и старухи, ночуют в подвалах и на вокзалах брошенные нищими родителями дети. Там роятся стаи бандитских группировок, расплодившихся на их слезах, как мухи в жаркое лето, и бандитской масти чиновники — мздоимцы и казнокрады. И те и другие теперь рвутся к власти, чтобы, как упыри, сосать из народа последние соки без страха возмездия за дела свои черные. Там шныряют по улицам наркоманы, сутенеры и проститутки, ставшие ими по вине бездарных и алчных правителей. Цена человеческой жизни стала там — копейка.
«Прошлое стреляет прямой наводкой из пушек в день сегодняшний, — подумал Инквизитор. — Но надо ли стрелять из пушек в прошлое? — задал он вопрос себе. — Может, пусть жируют Питоны и Фармазоны?.. Может, они и впрямь — соль нашей несчастной, Богом проклятой земли? Как бы не так! — озлился на себя Инквизитор. — Упыри они болотные, опившиеся кровью и слезами людскими! Кол осиновый в их могилы, чтобы потомками были прокляты вовеки…»
— «И вечный бой!.. Покой нам только снится…» — вслух произнес он и подумал: «Главное — не жалеть себя». Он был законченным прагматиком, но обожал поэзию и знал ее. И особенно поэзию Серебряного века. И еще: он совершенно разучился жалеть себя… «Не жалеть себя» — было девизом и смыслом его жизни.