Страница 16 из 78
Мысли Субботина вернулись к Пантюхину.
Если Пантюхин – «шестерка» директора, его подручный, то… Нет, ничего не вяжется. Хотя… Советский Союз такая страна, где невозможное становится возможным, как в песне: «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью».
Как бы там ни было, но явно выстраивалась прелюбопытная цепочка: Ассоциация – министр МВД – Петр Кирыч, директор завода – Пантюхин, уголовник. Трудно, конечно, предположить, что между ними существует какая-то связь, но… Запад недаром никак не может разгадать «русскую душу». Пантюхин – охранник Щелочихина? Зачем? В СССР отсутствует такой состав преступлений, как покушение на жизнь государственных деятелей, хотя недовольных становится все больше и больше. Субботин по-своему истолковывал это обстоятельство. Достаточно хорошо зная российскую историю, он увязывал нынешнее состояние СССР с годами, когда русская армия победила Наполеона и вошла в поверженную Европу. И просвещенные русские офицеры увидели совсем иной, свободный мир. Так родились декабристы. И нынче, чем шире становится коридор на Запад, тем больше советских людей получают возможность своими глазами увидеть, как живет цивилизованный мир, толком не зная о коммунизме.
«Что ж, – подумал Субботин, – теперь будем искать причинные мотивы раздора между Щелочихиным и его возможными противниками. Об одном из них с явной злостью упоминал Пантюхин. Русич! Алексей Русич, человек из странной, несгибаемой породы правдоискателей». Субботин придвинул к себе плотный лист ватманской бумаги, легкими движениями набросал нехитрую схему. Острые линии, словно ветви от ствола, разбежались в разные стороны, ни одна не сходилась с другой. Это первое дерево, за которым вырастет густой лес. Ветви должны обвиться вокруг ствола, переплестись друг с другом и тогда… одни начнут отпадать, другие душить пасынков. Но… пока следует начать с самого малого – войти в доверие к Петру Кирычу, к Пантюхину, к Русичу. Средств для этого в его арсенале предостаточно, оглядимся как следует, а потом…
Телефонный звонок заставил Субботина насторожиться. Прежде чем снять трубку, он задал себе вопрос: кто может ему звонить? Ответ был однозначен: никто. Мгновенно подключив к аппарату провод диктофона, Субботин снял трубку:
– Вас слушают!
– Это писатель Павел Эдуардович Субботин? – проворковал приятный женский голос.
– Да, к вашим услугам.
– Вы живете в нашем доме, – бойко продолжала женщина, – в заводском доме, у нас в основном проживает техническая интеллигенция, а вы… в некотором роде – творческая интеллигенция.
– В некотором роде. – Разговор начал заинтересовывать Субботина. – Вы, наверное, хотите, чтобы я выступил перед рабочими?
– Почти угадали. – Он готов был поклясться: женщина на другом конце провода улыбалась. – Только не перед рабочими. Иными словами, наш уважаемый директор Петр Кирыч приглашает вас провести уик-энд у него на даче.
– О, какая честь! – растянул в улыбке тонкие губы Субботин. Зверь бежит на ловца. – И когда же?
– Сегодня.
– Да, но я не готов к столь ответственному визиту.
– Ни о чем не беспокойтесь. Покупать ничего не нужно. Одевайтесь проще, по-спортивному. Будут все свои. И еще, кажется, вы одинокий человек?
– Увы и ах!
– Тем более, вам не нужно уговаривать жену.
Итак, через два часа за вами заедут. Договорились?
– Договорились. А кто вы, прекрасная незнакомка?
– Личный секретарь директора. До встречи!
В какое-то неуловимое мгновение Петром Кирычем овладело странное ощущение: он будто бы находился в своем кабинете, но не видел лица Русича, не слышал его оправданий. Раздвинулись и растаяли стены кабинета, померкло лицо Нины Александровны. Перед мысленным взором появилось заснеженное кочковатое поле северного лагеря, а на нем яркие пятна крови, конвоиры, с трудом удерживающие опьяненных кровью псов. Овчарки буквально рвались с поводков, из их пастей капала розовая пена. Этот январский морозный день он отныне не забудет никогда. На обычный развод заключенных он не пошел. И без него вертухаев на разводе было множество. И вдруг к нему в прихожую влетел Пантюхин – тайный сексот из бригадиров. Оглянувшись по сторонам, будто в квартире начальника лагеря могли находиться посторонние, он зашептал:
– Гражданин начальник, беда! «Хохлы» задумали побег совершить!
«Хохлы» – так называли отбывающих заключение бывших полицейских и старост, которых отыскали уже после войны. Одних достали из-за рубежа, других словили в самых глухих углах.
– Какой побег? – Помнится, он рассердился на своего верного сексота. Кругом снежная целина на сотни километров, зверье, бездорожье. Да и как можно убежать, прорвав проволочные заграждения, усыпив бдительность охраны? – Брешешь ты все, Пантюха, выслуживаешься, чтобы я тебе скостил срок.
– Они давно, оказывается, готовились, заточник делали. Нападут на конвой и…
– А почему молчал, сволочь?
– Только утром пронюхал.
– И когда побег?
– Как в просеку пойдут.
– И сдохнут в тундре! – буркнул Петр Кирыч, машинально ища глазами шинель, оружие. Сдохнуть-то они сдохнут, но… Через неделю в его лагерь должна приплыть комиссия из МВД, дядя-министр ищет повод, чтобы вытащить его с Севера, пристроить на высокую должность в Москве. А если побег, то…
Когда Петр Кирыч подбежал к плацу, на котором всегда проходил развод зеков по работам, вдруг раздался истошный вопль. Изумленный начальник увидел, как со сторожевой вышки камнем падает часовой, роняя автомат. Кто-то из зеков ловко подхватил оружие.
Что тут началось! Завыли сирены, собирая бодрствующие смены, взметнулось к небу пламя, закричали на разные голоса люди – зеки и охранники, поднялась стрельба. «Хохлы», видимо, все детально продумали. Одна группа, вооруженная автоматами и холодным оружием, заняла проходы, ведущие к узкой полоске земли, что шла к главным воротам. Пройти мимо нее было невозможно: внизу круглый год курилась незамерзающая болотная жижа – чертово логово. Пока взбунтовавшиеся зеки удерживали проход, по нему уходили в тундру вожаки. Затарахтели вездеходы, появившиеся невесть откуда, мелькнули фигурки беглецов на лыжах.
– Собак! – завопил во все глотку Петр Кирыч. – Выпускайте псов! Из отстойника. – Он прекрасно знал, что в отстойнике находились восемь взбесившихся псов, которых он давно бы пристрелил, но начальство приказало дождаться приезда ветеринара. – Капитан Зонин, выпускай псов из отстойника! – Он схватил начальника режима за грудки.
– Товарищ подполковник, – запротестовал капитан, – псы-то бешеные! Как можно?
– А эти? – кивнул Зонин в сторону беглецов. – Разве они лучше бешеных псов? Приказываю уничтожить всех! Псы сами сделают что надо!
Он плохо соображал тогда, чувствуя лютую злобу на тех, кто в самое неподходящее время задумал подложить ему свинью, сломать карьеру. Оттолкнув капитана, он подбежал к решетчатым дверям отстойника, где уже глухо рычали, вставали на задние лапы взбесившиеся овчарки, чуя скорую добычу. Рванул на себя засов. Дверь не поддалась. Поискал глазами тяжелый предмет. Попался на глаза лом. Пара тяжелых ударов, и псы выскочили, словно ошпаренные. Не ожидая команды «фас», кинулись в сторону беглецов, на чью одежду были давным-давно натасканы.
К вечеру охранники собрали трупы, сложили их рядком, на снегу. Шестнадцать заключенных загрызли псы. Семеро лежали с огнестрельными ранами. Среди убитых, чуть в сторонке, прикрытые простынями, лежали и двое охранников. Офицеры собрались все вместе, в тесную кучку, словно боялись остаться в одиночестве. Капитан Зонин дрожал как в лихорадке, стараясь не смотреть на начальника лагеря. А он, Петр Кирыч, чтобы окончательно прийти в себя, набросился на капитана, обещая засудить его за потерю бдительности, за разгильдяйство…
Придя домой, Петр Кирыч хотел было застрелиться, зарядил пистолет, подержал холодный ствол у виска, но передумал. Жизнь дается один раз. Возможно, он поступил правильно, выпустив собак, но… все сойдет с рук, если смолчать о том, что они бешеные. Да разве этот чистюля Зонин смолчит? Первый заложит его. Чтобы удостовериться в своей правоте, он приказал позвать Зонина, выставил бутылку «Столичной». Капитан, к его удивлению, с готовностью присел к столу, опорожнил целый стакан водки. К концу ужина согласился держать язык за зубами, хотя, по его словам, «шила все равно в мешке не утаить». Порешили так: ночью тела покусанных закопать, а все свалить на зеков. Так и сделали. Правда, Петр Кирыч сильно сомневался в капитане Зонине, понимал, что рано или поздно он все равно проговорится, заложит его. И на всякий случай Щелочихин решил подстраховаться. Встретился в потайном месте с Пантюхой, пошептался. На следующее утро капитан Зонин вдруг исчез. Жена показала на следствии, что муж пошел на охоту и не вернулся, нашлись и свидетели – у начальства в любом лагере есть «купленные», которые готовы за лишнюю пайку, за доброе отношение возвести напраслину на кого угодно. Сам же Петр Кирыч использовал собственную гениальную задумку: во время «собеседования» с членами комиссии подкинул им идею, которая и помогла ему выйти сухим из воды, – намекнул гостям из МВД, что капитан Зонин, ответственный за содержание отстойника, ударился в бега, боясь уголовной ответственности за кровавую бойню. На том и порешили, ибо члены комиссии ехали не осуждать, не искать, а перенимать опыт. Он, Петр Кирыч Щелочихин, отделался тогда строгим выговором. А что такое выговор в наше время – тьфу! Дырка от бублика. И вот сейчас, разбираясь с начальником ОТК Русичем, он почувствовал, что этот чистоплюй, бессребреник весьма напоминает капитана Зонина, чей жизненный путь закончился в болотной полынье на северной земле. Он вскинул голову и неприятно поразился – на него в упор смотрели осуждающие глаза не то Зонина, не то этого Русича.