Шум ветра

Работали в большой комнате, больше всего в дневные часы, пристроившись поближе к окнам, где посветлее. Александра Нестеровна между делом беспрерывно рассказывала какие-нибудь истории, диковинные житейские случаи, которым не было счету. А иногда затягивала старинную казачью песнь, выпевая слова тоненьким дребезжащим голосом.

Осенние вечера наступали рано, тянулись долго, при электрическом свете вязать было труднее, глаза утомлялись, и женщины откладывали работу до утра, отдыхали. В такие часы, до самого позднего времени Катя рылась в книгах, читала все, что попадалось под руку, но с особым интересом листала старые книги. Все больше притягивали томики Пушкина, было их немного, а один лежал на самом видном месте, наверное, его брали чаще других. Это были письма поэта. Несколько страничек были заложены тусклой бумажкой, пожелтевшей от времени. Катя раскрыла книгу на заложенной странице и натолкнулась на письмо Пушкина к жене Наталье Николаевне.

Катя стала читать и изумилась. Это письмо послано Пушкиным жене из этого города. Значит, оно было написано здесь, в самом доме, где Пушкин останавливался в те дни?

«…19 сентября 1833 г.», — прочла Катя и остановилась от волнения. Надо же! И в такое же самое время, осенью! Вот чудеса какие. Письмо из этого самого дома. Подумать только. Сам Пушкин писал! Может быть, на этом месте сидел, покусывал перо и смотрел в окошко.

Она склонилась над книжкой, продолжала читать:

«…19 сентября 1833 года… в Петербург.

…Я здесь со вчерашнего дня. Насилу доехал, дорога прескучная, погода холодная, завтра еду к яицким казакам, пробуду у них дня три — и отправлюсь в деревню через Саратов и Пензу.

Что, женка? скучно тебе? мне тоска без тебя. Кабы не стыдно было, воротился бы прямо к тебе, ни строчки не написав. Да нельзя, мой ангел…»

Катю бросило в жар, было слышно, как в груди стучит сердце.

— Вот человек! Чего стыдится-то? Плюнул бы на всех и уехал…

Она вытерла платком разгоряченное влажное лицо и продолжала читать:

«Да нельзя, мой ангел. Взялся за гуж, не говори, что не дюж — то есть: уехал писать, так пиши же роман за романом, поэму за поэмой. А уж чувствую, что дурь на меня находит — я и в коляске сочиняю, что же будет в постели? Одно меня сокрушает: человек мой. Вообрази себе тон московского канцеляриста, глуп, говорлив, через день пьян, ест мои холодные дорожные рябчики, пьет мою мадеру, портит мои книги и по станциям называет меня то графом, то генералом. Бесит меня, да и только. Свет-то мой Ипполит! Кстати о хамовом племени: как ты ладишь своим домом? На женщин надеюсь, но с мужчинами как тебе ладить? Все это меня беспокоит — я мнителен, как отец мой. Не говорю уж о детях. Дай бог им здоровья — и тебе, женка. Прощай, женка. Не жди от меня уж писем, до самой деревни.

Как я хорошо веду себя! Как ты была бы мной довольна. За барышнями не ухаживаю, смотрительшей не щиплю, с калмычками не кокетничаю — и на днях отказался от башкирки, несмотря на любопытство, очень простительное путешественнику. Знаешь ли ты, что есть пословица: на чужой сторонке и старушка божий дар. То-то, женка. Бери с меня пример…»

Смесь серьезности и игривости письма развеселила Катю. Странное возбуждение не покидало ее, она оглянулась по сторонам, будто Пушкин, написавший это письмо, только что отложил перо и мог быть еще здесь, в этой комнате. Взгляд ее остановился на портрете Пушкина. Поэт был параден, красив, весел и благополучен. Но какой-то ненастоящий, придуманный художницей, совсем не похож на того живого, написавшего только что прочитанное письмо, человека серьезного, полного тревоги и волнения, умного, озабоченного…

Катя отвела взгляд от стенки, где темнело лицо нарисованного, напомаженного Пушкина, и снова углубилась в книгу, внимая живому голосу поэта. Перевернула страницу, стала читать подчеркнутые карандашом строчки другого письма. Это было еще одно послание Пушкина своей жене из той же поездки. Пушкин писал:

«Последнее письмо мое должна ты была получить из Оренбурга. Оттуда поехал я в Уральск — тамошний атаман и казаки приняли меня славно, дали мне два обеда, подпили за мое здоровье, наперерыв давали мне все известия, в которых имел нужду, и накормили меня свежей икрой, при мне изготовленной. При выезде моем (23 сентября) вечером пошел дождь, первый по моем выезде. Надобно тебе знать, что нынешний год была всеобщая засуха, и что бог угодил на одного меня, уготовя мне везде прекраснейшую дорогу. На возвратный же путь послал он мне этот дождь и через полчаса сделал дорогу непроходимой. Того мало: выпал снег, и я обновил зимний путь, проехав верст 50 на санях. Проезжая мимо Языкова, я к нему заехал, застал всех трех братьев, отобедал с ними очень весело, ночевал и отправился сюда. Въехав в границы Болдинские, встретил я попов и так же озлился на них, как на симбирского зайца. Недаром все эти встречи. Смотри, женка. Того и гляди избалуешься без меня, забудешь меня — искокетничаешься. Одна надежда на бога да на тетку. Авось сохранят тебя от искушений и рассеянности. Честь имею донести тебе, что с моей стороны я перед тобою чист, как новорожденный младенец. Дорогою волочился я за одними 70 и 80-летними старухами — а на молоденьких… шестидесятилетних и не глядел. В деревне Берде, где Пугачев простоял шесть месяцев, имел я une bo

Катя не могла оторваться от книги и читала до поздней ночи. Когда погасила свет, долго лежала с открытыми глазами, вслушивалась в темноту, и ей казалось, что по квартире тихо ходит Пушкин, присаживается к полу, берет перо и быстро, быстро пишет…

Утром, когда пили чай, Катя спросила Александру Нестеровну:

— Вы когда-нибудь читали письма Пушкина к жене, которые он посылал из вашего города?

— У нас все их читали. Как же не читать? Наш Сережа и стихи Пушкина знает — как начнет декламировать, хоть целый вечер слушай, без единой запинки отрапортует. А мне больше нравится описание природы. Вроде вот этого: «Зима, крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь». Или такая картина: «У лукоморья дуб зеленый, златая цепь на дубе том: и днем, и ночью кот ученый все ходит по цепи кругом». Чу́дно, с детства помню. А про Пугачева Пушкин-то все у нас прознал, у яицких казаков выспрашивал, у старых людей выпытывал. В Бердах с одной старухой, слыхать, лично познакомился, так она ему выложила все, что знала, и Емелькин портрет своими словами описала. Такой он и получился в «Капитанской дочке».

Катя слушала Александру Нестеровну с наивным удивлением:

— А мне никак не верится, что Пушкин останавливался в этом доме. Будто какая-то сказка, честное слово. Да где же он тут жил? В какой комнате?

— Жил, жил, милая. А вот в какой комнате, никто точно не знает, только молва говорит, будто в этой самой, где мы с тобой сидим и пьем чай.

Катя уронила чашку на стол и вскочила со стула.

— Да как же это? Так просто? То Пушкин был здесь, а теперь мы?

— Сколько же лет прошло? — покачала головой старая женщина. — Почти сто пятьдесят. А люди как волны морские: одни разбиваются о берег, другие приходят. И так все века, без конца и края.

Катя потрогала рукой подоконник, потом вернулась к столу.

— Чей же это был дом? — спрашивала Катя, оглядывая стены и окна с каким-то особым почтением. — Кто здесь жил в то время, когда приезжал Пушкин?

— Известно, кто в таких хоромах живал в те времена. Сам губернатор со своей семьей. Он-то и принимал знаменитого гостя. Так вот и случилась эта история.

Помолчав, Катя вдруг обернулась к Александре Нестеровне.