Доброе дело

Глава 25. Минские известия и московские открытия

Человек, как известно, предполагает, а Бог располагает. Но как нечестиво возлагать на Бога то, что может быть сделано губным сыском, так и мои предположения опрокинул простой старший губной пристав Шаболдин. Я ведь какие планы после беседы с царём строил? Ну не после самой беседы, а после того, как вернулся домой, отобедал с Варенькой да поделился с любимой супругой своими впечатлениями. Так вот, я собирался предаться размышлениям о явном царском благоволении ко мне, как и о том, что именно царь рано или поздно от меня за такие милости потребует, заглянуть к отцу, предварительно связавшись с дядей, и обсудить всё в относительно узком кругу бояр Левских. Но и поразмышлять толком не удалось, и идти вместо родительского дома пришлось в Елоховскую губную управу, потому как Борис Григорьевич позвонил мне по телефону как раз пока мы с Варей обедали, и вывалил на меня известие о возвращении из Минска помощника губного пристава Куркова, каковой успел уже доложить привезённые им сведения. В общем, уже очень скоро с теми самыми сведениями знакомился и я. Знакомился — и мысленно ругался очень нехорошими словами. Так было же отчего!

Нет, подтверждение показаниями надёжных свидетелей знакомства молодой минской актрисы Ангелины Красавиной и гостившего у своих минских родственников московского доктора Ефима Шустова ни к какой ругани меня не подтолкнуло, тут всё было ожидаемо. Первый разряд одарённости у той самой Красавиной меня тоже не особо впечатлил — и слабенько, и попытки его применять в одиночку никаких преимуществ не дают, разве что сценическому мастерству госпожи Красавиной подспорье. Кстати, это известие тоже проходило по разряду почти что ожидаемых. Зато дальше пошли сплошные неожиданности, а с ними вместе и те самые ругательства.

Всеволод Вениаминович Фалалеев, владелец свечного завода, вдовец, взял на содержание семнадцатилетнюю Ангелину Бруздяк, будучи сам пятидесяти шести лет от роду, и через год скончался от застарелой болезни печени. Нет, никакого отравления там не просматривалось, это Курков проверял со всей тщательностью и никаких доказательств тому, даже косвенных, не нашёл. Выяснил он и то, что жил Фалалеев со своею юною содержанкою душа в душу, о чём в один голос говорили все, кто лично знал неравную пару. Ничего не напоминает? Вот-вот, и мне тоже!

Ещё оказалось, что в Москву Ангелина Красавина уехала отнюдь не с пустой мошной. Помимо унаследованной от родителей полусотни рублей, она увезла с собой ещё почти целиком сохранённые двести рублей, что суд взыскал в её пользу с наследников насильника Мошейкова, да неизвестно сколько ещё оставалось у неё от Фалалеева. То есть в столицу госпожа Красавина привезла с собою никак не менее трёхсот рублей, а скорее даже и намного больше. Почему в таком случае она отчаянно бедствовала, как о том рассказывал господин Габалье, для меня, как, впрочем, и для Шаболдина оставалось загадкой. Но за Ангелиной Павловной и доктором Шустовым пристав уже послал, и потому прояснение той загадки становилось делом самого скорого времени.

Подробное описание очной ставки, устроенной Шаболдиным старым знакомым, я, пожалуй, пропущу. Не было там ничего достойного такого описания — Ангелина Павловна не блистала актёрским талантом, доктор Шустов не молчал и не лгал, Борис Григорьевич не развенчивал ложь и увёртки каверзными вопросами. Не было никакой лжи и никаких увёрток, зато было много другого, куда более интересного.

Для начала и вдова Гурова, и доктор Шустов без каких-либо запирательств признали своё знакомство в Минске и продолжение того знакомства в Москве. Но если Ангелина Павловна на вопрос о причине того продолжения сперва пыталась отговориться просто отсутствием иных знакомых в столице и опытом приязненных отношений с Ефимом Даниловичем в Минске, то сам Шустов сразу же поведал, что госпожа Красавина, едва появившись в Москве, попросила устроить ей знакомство с хорошо обеспеченным немолодым мужчиною, желательно вдовцом, жить которому оставалось не более пяти-десяти лет, пообещав за помощь деньги. Дела доктора обстояли тогда не лучшим образом, и он запросил пятьсот рублей, на каковую плату Ангелина Павловна и согласилась, выдав Шустову двести рублей сразу и обещав ещё триста после знакомства с подходящим ей человеком. Вот те триста рублей Ефим Данилович и получил, сведя с Красавиной одного из своих пациентов, Захара Модестовича Гурова.

Когда вдова Гурова, пусть нехотя и со скрипом, но подтвердила показания Шустова, Шаболдин отправил её ждать в коридоре под присмотром стражника, и взялся за доктора.

Доктор повторил свои давешние показания относительно сахарного диабета, каковым Захар Модестович страдал последние десять лет и добавил, что медицина перед этим недугом бессильна и способна лишь облегчить его протекание, да и то не всегда. Странно, конечно, при здешних-то целебных артефактах, но Шустову виднее. Жить Гурову, как утверждал доктор Шустов, оставалось ещё лет пять-семь, поскольку советом доктора исключить из своего стола сладкое и жирное Захар Модестович не воспользовался, что обещало дальнейшее отягощение протекания болезни.

Ещё Шустов показал, что в Минске знал не только Ангелину Павловну, но и Всеволода Вениаминовича, неоднократно у них бывал и потому испытывал полную уверенность в том, что никакого вреда Захару Модестовичу Ангелина Павловна причинять не станет, напротив, облегчит и украсит остаток его жизни, как оно было и с Фалалеевым. А что Гуров будет молодую актрису содержать, так это как бы достойная оплата её доброго участия. О том, что дело тут обернётся законным браком, доктор и не предполагал, однако же таковому повороту от души обрадовался.

На вопрос пристава, не подозревает ли доктор кого в отравлении его пациента, Шустов сухо ответил, что даже представления не имеет, и вообще поиск и поимка отравителей не его занятие, после чего Шаболдин и отпустил доктора под обязательство не покидать Москву до окончания розыска.

— Ну, Ангелина Павловна! — в голосе пристава противоестественным образом слились восхищение и осуждение. — Ну, хитра! Ну, умна! Ведь все деньги, получается, доктору Шустову отдала за приискание себе удобного содержателя, а сама вся такая чистая и скромная осталась!