Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 11 из 40

- Послушайте, Фрайвальд, - Херсман устало опустился в кресло напротив, - неужели для того, чтобы кого-нибудь из местных повесить, что тебе, что лейтенанту Хемпелю еще нужны какие-то признания? Почему, если ты тоже хотел, чтобы твой друг Хемпель прославился у своего начальства, ты не дал ему кого-нибудь другого? Боюсь, что после этого случая мнение штандартенфюрера о тебе будет еще хуже.

- Господин Эрлингер несправедлив ко мне. Я уже докладывал об этом господину группенфюреру доктору Хайлеру!

«Сказал бы лучше - своему дяде», - про себя подумал Херсман, а вслух спросил:

- Что еще сказал арестованный?

- Больше ничего.

- Но он еще способен говорить?

- Да, конечно, мы все еще пытаемся получить от него сведения о партизанах…

- Сведения! Какие сведения, что он знает и что может знать?

- Он сам бандит и связан с бандитами!

- Именно поэтому его нельзя было арестовывать, пойми это хоть сейчас! У штандартенфюрера есть данные, что к леснику должны прибыть посланцы от русских, и если бы он был на свободе, все они оказались бы у нас в руках! - Херсман решил припугнуть Фрай-вальда и поэтому предположения Эрлингера выдал за точные данные. - Пойми, я знал людей, которые за меньшие проступки отправлялись на передовую искупать вину своей кровью!

Такого оборота дела Фрайвальд явно не ожидал, и его лицо стало белее полотна. Он потянул галстук, расстегнул верхнюю пуговицу сорочки и машинально потер ладонью лоб, словно это помогало думать.

- Черт возьми, - пробормотал он, - что же теперь делать? Я готов сделать все, чтобы исправить свою оплошность!

«А если я чем-то помогу этому слизняку сейчас, - подумал про себя Херсман, - он, конечно, замолвит при случае обо мне словечко своему дяде группенфюреру Хайлеру. Эрлингер тоже делает ошибки, и тогда его место достанется мне. Уж Хайлер постарается поддержать того, кто помог его племяннику». А вслух же он только спросил:

- Где содержится лесник? В гестапо или в городской тюрьме?

- В тюрьме.

- Едем туда вместе, может, что-нибудь еще и можно сделать!

Увидев лесника, штурмбанфюрер понял: все планы Эрлингера использовать Трофима Случака в качестве подсадной утки рухнули. Его так отделали в тюрьме во время следствия, что скрыть следы пребывания в руках «Абвера» было невозможно, но он все же решил попробовать.

- Предложи леснику сесть, - приказал Херсман высокому худощавому солдату, а Фрайвальд добавил:

- Фриц, угости его сигаретой.

Солдат знал русский язык и выступал в роли переводчика при допросе партизан и подпольщиков.

Лесник с трудом сел в кресло, дрожащими руками закурил сигарету и глубоко затянулся.

- Господин офицер, - продолжал солдат-переводчик, показывая рукой на Херсмана, - просит извинить, что вас незаконно задержали. Если не скажете, что были здесь, он может дать команду вас отпустить, но при одном условии, что вы будете сообщать немецким властям, кто и зачем навещал ваш хутор.

- Переведи своему офицеру, - медленно подбирая слова, ответил лесник, - что мне непонятно такое предложение.

- Ах, ему непонятно наше предложение, бандитская рожа! - не выдержал Фрайвальд, вскочил с кресла и ударил лесника по лицу. Два дюжих немца словно по команде навалились на лесника и заломили за спину его руки.



- Я уже говорил на допросе, - продолжал лесник, глотая кровь, текущую из разбитой губы, - живу я, как глухарь на дереве, ваши порядки не нарушаю и за лесом смотрю. Мало ли ходит сейчас людей с оружием по лесам. Да, были у меня в один день два человека. Пришли, сказали, что из полиции. Они мне мандатов не показывали. Переночевали и ушли. Да и винтовки-то у них были не русские, а немецкие.

В каждом движении и в каждом слове Случака чувствовалась твердость и спокойная решимость.

- Врешь, сволочь! - закричал Фрайвальд и вновь хотел ударить лесника, но Херсман брезгливо поморщился и приказал:

- Хватит! Убрать его отсюда!

Трофим понял, что это конец, но страха перед смертью не чувствовал. Он досадовал на себя за то, что не передал в свое время партизанам оружие и боеприпасы, собранные в лесу. А как они сейчас нужны для тех, кто поднялся на смертный бой с оккупантами!

Когда встал с кресла, весенний луч солнца, прорвавшийся вдруг в кабинет через тюремное окно, ярким светом скользнул по его усталому и постаревшему лицу. Трофим прищурился, на какой-то миг стало легче на душе, а потом с грустью подумал, что вряд ли еще раз он увидит солнце. Обвел ненавидящим взглядом самодовольные лица врагов и, покачиваясь, тяже-лым-шагом покинул помещение.

Когда Херсман и Фрайвальд остались одни, штурмбаифюрер поудобнее расположился в кресле и, обращаясь к шефу местного гестапо, как бы в тяжелом раздумье сказал:

- Если вашему другу Хемпелю из «Абвера» так хочется доложить начальству, что он поймал партизана, пусть уберет его тихо, чтобы это не стало известно населению. Нам же надо подумать о том, как исправить эту ошибку. Кто с ним жил на хуторе?

- Жена и мальчишка!

- Где они?

- Здесь, в тюрьме.

Херсман встал, подошел к окну, что-то обдумывая, а затем, резко повернувшись, чеканя каждое слово, произнес:

- Выпустить немедленно, доставить на хутор. Туда же - два отделения солдат, да не эту шваль, из местных, а солдат охранной дивизии СС. Организовать засаду. Замаскировать солдат на чердаке, в сарае, в хлеву, на сеновале. Одного полицая, из надежных, как родственника - в дом, вместе с бабой и ребенком. Будет следить за бабой. Предупредить ее и полицая: за попытку уйти со двора - расстрел. -

Херсман любил сильные и решительные выражения. - Если придет связной, - продолжал он, - полицай должен сказать, что он родственник, а хозяин вызван по делам лесничества в Лиду. Пусть не навязывается партизанам. Будем ждать русских на хуторе, хотя бы для этого пришлось просидеть в засаде год. Солдат доставить на хутор скрытно. На дворе усадьбы не показываться ни в коем случае. Иметь сухой паек, а связь с нами только по рации! Выполняйте, унтерштурмфюрер! Вы отвечаете за операцию, а сгладить перед штандартенфюрером вашу ошибку постараюсь я!

…В конце протокола допроса Случака, обнаруженного в тюремных документах, захваченных при освобождении Лиды, имелась пометка: «Ликвидирован как лицо, подозревавшееся в связях с партизанами»…

Во второй половине дня в район хутора вышли две крытые машины с эсэсовскими солдатами. В одной из них сидела жена лесника, молодая женщина, с ребенком. Не доезжая трех километров до хутора, машины остановились. Солдаты погрузили на плечи оружие и радиостанцию и стали осторожно через лес продвигаться вперед.

Эта мера была вызвана тем обстоятельством, что к хутору вела только одна лесная дорога и следы от автомобильных шин могли вызвать подозрение у тех, кто шел или мог появиться в этом районе.

Достигнув хутора, немцы быстро заняли все хозяйственные постройки, установили рацию, опробовали связь. В доме вместе с хозяйкой расположился полицай с мутными глазами пропойцы и следил за тем, что делает жена лесника. А она, утирая слезы, двигалась как во сне и попыток уйти с усадьбы вовсе не делала.

- Ты, баба, не волнуйся. Если твой не связан с партизанами, то и не будет ничего. Но со двора ни шагу, а то пуля, - и пригрозил пистолетом, который потом положил в карман брюк.

Но на хозяйку эта угроза не оказала должного воздействия. В ее ушах только звучали слова Трофима, которые он сказал при прощании: «За сыном следи, пусть всегда в чистом будет. А белье его суши на дворе, а не в доме. Обязательно на дворе!»

- Грязи-то, грязи-то сколько, - сказала хозяйка, не обращая внимания на слова полицая, - раскидали ведь все, а что искали? Нечего у нас искать. Вот убирайся теперь, да и ребенку постирать надо, ведь больше недели в подвале сидели.

Подозвала сынишку, сняла с него штанишки и рубашку и, постирав, развесила их на веревке во дворе перед домом. Утром, когда они высохли, сняла и тут же повесила другие, которые перед этим опять сняла с мальчонки.