Страница 20 из 29
Итак: Маяковский серьёзно болен, у него грипп, температура, кашель, резь в глазах, но это общение с молодёжью он откладывать не хочет, в том числе и потому, что для фонда выставки «20 лет работы» срочно нужны деньги.
На выставке «20 лет работы». ГММ
Видя, в каком состоянии находится поэт, один из организаторов встречи Виктор Славинский – член «Ударной бригады Маяковского», специально созданной для изучения и пропаганды его творчества, – был возмущён тем, что в юбилейном номере журнала «Печать и революция», который уже был напечатан в типографии с большим портретом Маяковского и приветствием, и портрет, и передовая статья в прямом смысле слова были вырезаны из всех пяти тысяч экземпляров по личному указанию директора Государственного издательства Артемия Халатова. Маяковский узнал об этом перед встречей со студентами.
Поэт сохранил неизменным свой фирменный стиль общения с аудиторией, хотя и он сам, и его читатели давно стали другими. Почти через десять лет после первых футуристических турне, в 1924 году Александр Родченко записал в своих дневниках: «Нескромный он был с аудиторией; обращался резко, по-деловому. С врагами говорил громяще и уничтожающе. И от этого не любил его обыватель – тихий и скромный, мелко подхихикивающий (…) Володя поддёргивает штаны… Конечно, такого «непоэтического» поэта, несмотря на то что стихи гениальны, они принять за поэта не могут. Я много слышал тогда, что им нравятся стихи его, но выступления его они не переносят». [1,216]
Аудитория встречает поэта молчанием, никаких обычных в таких случаях приветствий, речей и аплодисментов, хотя в зале не тихие обыватели, а московские вузовцы.
«Маяковский: У меня грипп, болит горло, трещит башка. Очень хотелось поваляться дома. Но потом я подумал: “Чего только не случается с человеком, иногда он даже умирает”. А вдруг и я отправлюсь, как писал, – “в мир иной”.
Маяковский: А вот, товарищи, вы всю жизнь охать будете: “При нас-де жил гениальный поэт Маяковский, а мы, бедные, никогда не слышали, как он свои замечательные стихи читал”. И мне, товарищи, стало очень вас жаль…
Кто-то из аудитории: Напрасно! Мы не собираемся охать.
Студентка, обращаясь к собравшимся: Как вам не совестно, товарищи!
Маяковский: Мне что-то разговаривать с вами больше не хочется. Буду сегодня только стихи читать. Во весь голос!
Аудитория: Валяй!
Маяковский: Тихо-о-о! Начинает читать:
Студент: Правильно! В этом случае обязательно спросим!
Маяковский:
Аудитория: Правильно! Ассенизатор!
Маяковский засовывает руки в карманы, продолжает читать, но монотоннее и быстрее, чем обычно. Некоторые студенты громко переговариваются, некоторые делают вид, что спят, демонстративно громко похрапывая.
Маяковский:
Студент: Уже подох! Подох!
Маяковского забрасывают репликами: “Имеет ли это отношение к революции? Всё написано о себе. Всё это непонятно”, “Маяковский, докажите, что вас будут читать через 20 лет!”, “Рабочие не понимают Маяковского!”.
Какая-то девушка из задних рядов протестующе замахала рукой.
Маяковский: Не машите ручкой! От этого даже груши с дерева не сыплются, а здесь всё-таки человек на эстраде… Я поражён безграмотностью некоторых товарищей. Не ожидал такого низкого культурного уровня студентов высокоуважаемого учреждения!
Студент в очках (громко): Де-ма-го-гия!
Маяковский (строго): Сядьте!
Студент: Мне непонятна ваша пьеса “Мистерия-Буфф”.
Маяковский: Товарищи! Ну что же вам там непонятного? (довольно доходчиво объясняет, в чём суть революционной пьесы)
Ведущий встречи: Поступило предложение послушать “Левый марш”.
Маяковский (читает стихи):
Маяковский (заканчивая встречу): Товарищи! Сегодня наше первое знакомство. Немного покричали, поругались. Я понимаю, что часть осталась недовольна резкостью моего тона. Но знайте: когда спорят о литературе, нельзя быть равнодушным. Приходится драться и кричать. Через несколько месяцев мы опять встретимся. Но грубость была напрасна. У вас против меня никакой злобы не должно быть».
Как писал Дмитрий Мережковский: «Молчи, поэт, молчи: толпе не до тебя…»
Пройдёт время – некоторые студенты или, как их тогда называли, вузовцы, присутствовавшие на этой встрече, сгинут в мрачный период всенародной борьбы с троцкистской и прочими оппозициями, кто-то не вернётся с фронтов Великой Отечественной войны, кому-то повезёт и он проживёт долгую и, возможно, счастливую жизнь, но я почему-то убеждён, что ни один из её участников никогда и никому не рассказывал правды о том, как будущие советские экономисты и юристы тренировались в остроумии, освистывая и сгоняя со сцены великого поэта. Скорее всего, в сотнях своих воспоминаний, официальных и «кухонных», они будут делиться своим восторгом от общения с «глашатаем Великого Октября», фантазировать на тему своих вопросов ему и его ответов на них, в деталях опишут внешний вид поэта, восторженно добавляя детали и фразы, взятые из когда-то прочитанных книг и чужих мемуаров, увиденных кинофильмов и пр.
Вечером 14 апреля перед спектаклем в театре В. Мейерхольда на сцену вышел Феликс Яковлевич Кон – заведующий сектором искусств в Наркомпросе РСФСР: «Автор пьесы, которую вы собрались здесь смотреть, Владимир Маяковский, сегодня утром застрелился».
Утром следующего дня все центральные газеты выходят с некрологами. Один из них начинается словами: «Ушёл с поста трубадур революции. Мы осуждаем его за дезертирство из жизни, но творчество ценим, и любим». В коротком сообщении газеты «Труд» написано о том, что революционный поэт Владимир Маяковский ушёл «от жизни».
Некролог
Василий Катанян и Пётр Незнамов, тщательно подбирая слова, написали о своём друге в экстренном выпуске «Литературной газеты»: «Революционным поэтом он был не потому, что писал о революции, а потому, что писал для революции. Пролетарским поэтом он стал не потому, что сделал пролетариат своей темой, а потому, что дело пролетариата сделал своим делом».
В парижской газете «Возрождение» в «истинно либеральном» стиле опубликовал статью о Маяковском эмигрант В.Ф. Ходасевич: «Он также не был поэтом революции, как не был революционером в поэзии. Его истинный пафос – пафос погрома, то есть надругательства над всем, что слабо и беззащитно… он пристал к Октябрю потому, что расслышал в нём рёв погрома».