Страница 93 из 167
Дед устроил мне экзамен. Я должен был самостоятельно, без чьей бы то ни было помощи, вылепить пробный кувшин. Дед, заложив руки за спину, расхаживал по гончарной, иногда искоса поглядывал в мою сторону. Я волновался. Все вылетело из головы.
Глиняный вертящийся столб, извиваясь между рук, вдруг устремился вверх, готовый разлететься на куски.
А дед все ходил, ходил. Впотьмах он натыкался на какие-то предметы и ругался.
Я знал, что дед волнуется, и желание во что бы то ни стало победить подхлестывало меня.
Глиняная масса, находившаяся все время в движении, металась из стороны в сторону.
Я подхватывал осклизлую, мягкую глину, мял, вертел в руках, придавая ей желаемую форму.
На другой день я снял с печи обожженный кувшин, вылепленный мною накануне, и с нескрываемой тревогой опустил в воду.
В кувшин стали дуть. На поверхности воды не выплывало ни одного пузырька. Раздались поощрительные возгласы. Дальше я ничего не слышал. Мне трясли руку, целовали в лоб, похлопывали по спине.
Из скудного запаса дед устроил пирушку. На нее собрались все гончары бывшего братства и поздравляли нового варпета гончарного дела. Дед, напившись, расплакался.
— Теперь я могу спокойно умереть. Я знаю, после меня дом не опустеет. Есть кому зажечь в нем огонь… — Повернувшись ко мне, он сказал: — В чем честь нашего рода, Арсен? Она в мастерстве гончаров!
Обнимая меня, дед все плакал.
— Клянись, Арсен, — молил он, — что не свернешь с нашей дороги…
Я тогда не мыслил себе другого занятия, кроме гончарного, и потому поклялся деду не покидать гончарного круга. Прости, дед, что не оправдал твоих надежд!
Аво поправлялся. Как только нога зажила, он пришел в гончарную.
Дед был очень доволен. Конечно, и на этот счет у него, наверно, народились в голове всякие изречения, вроде тех, какие знаем мы: «Нет худа без добра», или что-нибудь в этом духе, но пока их не пускал в ход. Нельзя бросать слова на ветер. Еще неизвестно, как обернется дело, надолго ли хватит у Аво пороху. Эти дедовы сомнения, разумеется, беспочвенны. Они вызваны просто осторожностью. Разве не видно, как изменился Аво?
Как-то к нам в гончарную забежал Сурен. Он еще по старой памяти считал Аво своим предводителем и хотел поделиться с ним планами новых козней против врагов. Аво так посмотрел на Сурена, как будто видел его впервые. Не дослушав, он повернулся спиной и стал лопатой мешать глину. Смущенный Сурен выбежал вон и с тех пор больше в гончарной не показывался.
Так Аво, порвав с прежним миром, стал сразу взрослым. Признаться, я не был рад этому внезапному превращению. Не лучше ли было смотреть, как он, точно игривый стригунок, бегал по полям, чем видеть эти мрачные глаза на детском лице? Но что поделаешь!
Плестись в хвосте Аво не способен. Он всегда и везде впереди. Кто не знает его буйных проделок во главе сверстников? Кто не завидовал его ловкости и отваге?
Ой ты, злой богач! Что ты сделал с моим братом? Неужто тебя минует меч Азраила? Ну погоди же, подлый человек, и ты околеешь, как твой пес. Погоди, голубчик, рассчитаемся и с тобой!
Аво месил глину и ровными кусками подавал мне. Он был моим подручным. Под разными предлогами я отрывался от станка, чтобы помочь ему. Больно было смотреть, как он, припадая на короткую ногу, подносит мне тяжелые куски глины.
— Не жалей меня, слышишь! — крикнул однажды Аво. — Обойдемся без нянек! Не тронь глину!
И, всем телом рухнув наземь, он зарыдал. Лучше бы он стукнул лопатой меня по голове, чем говорил такие слова! Ох, как жаль мне Аво!
Ночь. Все спят. При мигающем свете коптилки я дочитываю Пушкина. Я читаю, а перед моими глазами отец в солдатской шинели, пахнущей порохом и крепким окопным табаком.
Мать зашевелилась в постели. Она всегда спит чутко, просыпаясь от самого легкого шороха в комнате.
Я поднялся и, чтобы никого не разбудить, тенью прокрался к ее постели.
— Мама, ты спишь?
— Нет, сынок.
Она всхлипнула.
— Не мучай себя, мама. Ведь отец жив, он вернется к нам…
Тишина легла между нами, и в ней, как в пустой бочке, гремел могучий храп деда. Храп был с присвистом, и я различил бы его среди сотни других.
— Мама… — снова начал я.
— Что тебе, сынок?
— Я хочу попросить у тебя прощения…
— За что же?
— За папу. Я плохо думал о нем, когда он тебя бил…
— Ты был тогда прав, — горячо зашептала мать, — но то была полуправда, сынок. Правда лежит глубже, ты мог ее не видеть.
Снова тишина. Теперь храпел Аво.
— А помнишь, Арсен, когда отца твоего увели, ты не давал закрывать двери? Ты все кричал: «Не закрывайте, папа вернется!»
— Помню, мама.
— А ты помнишь, как он пришел из Шуши и принес нам каштаны?
— Помню и это, мама.
— Он нас любил, Арсен. Тебя и Аво. И меня, и деда. Он всех любил…
— Знаю, мама.
Снова тишина. И снова в тишине голос.
— Но мы все же счастливы, Арсен, — сказала мать, вытирая слезы, — да, счастливы. Теперь и нам светит звезда. Пусть далекая, но наша звезда. Ее зажег и наш отец.
Когда я наконец заснул, мне приснилась Россия. Но она как две капли воды была похожа на Нгер. Те же горы, те же нивы. Даже Чайкаш шумит. Травы, деревья в цвету — все как у нас в начале мая. А потом появился отец. Он улыбнулся мне и сказал: «Видишь, это Россия! А ты говорил — снег…»
Яркий коробок со спичками, неведомо откуда попавший в руки Мариам-баджи, развязал у всех языки.
Нашлись люди, которые видели, как в Евлахе нагружали подводы с продуктами и мануфактурой для Нгера. Мануфактура! Можно представить себе, в каком состоянии были наши рубашки, если в первый год учебы они уже рябили заплатами. Аво, бедный, совсем обносился. А дед? А мать? А мои друзья?
Пусть говорит дед что угодно, но если мануфактура и мука в дороге, это уже не пустые слова. Хочешь не хочешь, в голову лезут призрачные надежды. Я вижу себя в новой рубашке, в скрипучих штиблетах. У меня в руках белый хлеб, густо намазанный коровьим маслом. Ух, как это будет здорово — приодеться, как какой-нибудь Хорен, на худой конец пусть даже как Цолак или Тигран, и есть белый хлеб. Мне так хочется есть белый хлеб!
Вечером пришел к нам Апет.
— Уста Оан, мы с тобой не дети. На том свете с нас первых спросится. Что это такое, я тебя спрашиваю? — повысил он голос, будто дед был в чем-нибудь виноват. — Вчера они у моего кирвы угнали корову, сегодня — у твоего. Как же можно терпеть такое? Отнять у голодных детей коров — это все равно что убить их.
Дед печально поднял голову:
— Что ты хочешь этим сказать, Апет?
— Что я хочу сказать? Надо обуздать супостатов! Схватить их за руку! — загремел Апет.
— Как? — допытывался дед.
В ясных суровых глазах его таилась усмешка.
Апет пожевал кончики желтых усов. В самом деле, как это схватить за руку? У дашнаков не одна рука, и в каждой — винтовка.
— А что, если пожаловаться американцам? Они, кажется, у дашнаков за бога почитаются? — осведомился Апет.
Дед покачал головой:
— Не стоит огород городить.
— Да почему не стоит, уста? Может, американцы и взнуздают этих грабителей.
— Не взнуздают, Апет. Собака собаке не отдавит ногу.
— И то верно. Но, может, приструнят? Я пойду до них.
Апет встал и, постукивая палкой, направился к выходу. У дверей он остановился.
— А может, вместе сходим, уста? — Он беззвучно засмеялся: — Как-никак ты на таком деле собаку съел — с присяжными разговаривал!
Дед махнул рукой.
— Ну, как знаешь, а я достучусь до них. Пожалуюсь, — обронил Апет и вышел.
На другой день дед сказал:
— Сбегай, Арсен, проведай, не вернулся ли Апет. Чтоб одна нога там, другая здесь.
Я побежал исполнять поручение.
Был полдень. В селе лаяли собаки. У Вартазара шла шумная пирушка.
Дорога шла мимо дома Аки-ами. У двери, на солнцепеке, свернувшись клубком, лежала кудлатая собака, та, которая по ночам выла. Над ее головой тучей носилась мошкара.