Страница 68 из 88
Глава тридцать вторая. Госпиталь
Часть третья
Те, кому повезло
Глава тридцать вторая
Госпиталь
Ему чертовски повезло. Как ни банально это звучит, но именно так и было — ему просто сказочно, неожиданно повезло, что пуля финского снайпера прошила навылет тело, но так и не задела ничего важного. Доктор так и сказал: «Везунчик. Таких как ты — один на десять тысяч». Потом доктор поправил пенсне и отправил его на операционный стол — рану надо было вскрыть и обработать. И все-таки ему повезло. Повезло, что его так быстро доставили в санчасть, а потом повезло, что отправили в ленинградский госпиталь… Да, сплошное везение, вот только пуля из кукушкина гнезда была некстати. Прилетела, цапнула, да и оставила жить. Это верно, что их снайпера в первую очередь стараются выбить комсостав. Вот и я стал такой мишенью, что меня выцелили в первом же серьезном бою. Да не было еще серьезного боя… Не было. Аркадий посмотрел в окно, но окно было высоко, а ему вставать еще не разрешали. И было видно в окне кусочек мрачного ленинградского неба, постоянного грозившего или снегом, или дождем. Боль не проходила, сворачиваясь клубочком постоянно напоминая о себе — то подергиванием, то нытьем, то скрипучим надоедливым звуком, стреляющим при любой попытке пошевельнуться. Но он все-таки двигался и был все-таки жив. При этом Аркадий не знал самого главного: ему повезло, как минимум, дважды: и в том, что не умер, и в том, что снайпер выбил его из строя. Приближался Новый год, новый, тысяча девятьсот сорок первый. И в канун новогоднего праздника, по старой памяти, чего только не случалось. Но кто знал, что судьба сохранила его для еще больших испытаний? И Аркадий не знал. И снежная черная масляная туча в тонкой полоске больничного окна казалась не предвестником беды, а всего лишь напоминанием о передряге, из которой ему довелось выбраться.
Простите, но обо всем по порядку.
Аркадий прибыл на службу в Могилев-Подольский летом тридцать девятого года. Застава располагалась в маленьком украинском городке на границе с румынской Бессарабией. Городок был интернациональным, евреи, русские, украинцы, румыны, кого только не было в этом приграничном конгломерате, Аркадий даже обнаружил в городке старинную армянскую церковь, след от когда-то многочисленной армянской общины. В Европе грохотала война, немецкие полчища захватывали одну европейскую страну за другой и ощущение надвигающейся грозы сидело в сердцах так крепко, что ни какие сообщения ТАСС не могли пошевелить этой подспудной уверенности в приближающейся войне. Конечно же, войне малой кровью и обязательно на территории врага. Зима прошла в постоянных учениях, было за зиму и два задержания, в которых Аркадий участвовал вместе с нарядом заставы, постоянные дежурства, а еще концерты синеблузочников, и та самая Ребекка, которой он все стеснялся сказать о своих чувствах, а она не спешила ими поинтересоваться. Аркадий не знал, почему эта невысокая черноволосая евреечка из самой простой семьи заняла так много места в его мыслях, в его душе, но почему-то знал, что это судьба. Он был сыном гордого народа, который нес свою веру сквозь тысячелетние угнетения могучих соседей, она же — дочерью народа, сохранившего свою веру и в изгнании. И чем больше думал Аркадий о Ребекке, тем больше наполнялся решимостью: вот напишу ей письмо, расскажу о своих чувствах, вот только рука начнет работать, сразу же сяду и напишу. И он знал, что не напишет ни строчки. Почему-то не просто знал это, а был уверен в том, что на бумаге не сможет передать глубину своего чувства. И что ему делать? Как быть? И спросить не у кого. Кто поможет от боли сердечной? Медсестричка может только уколоть, чтобы боль телесную снять, да и доктору до твоих душевных терзаний нет никакого дела.
— Снег пошел… — тихо произнес танкист Тарас Лисоволк с обожженным лицом, закрытым бинтами. Только глаза с обуглившимися ресницами были не прикрытыми белоснежной тканью. Они поступили в госпиталь одновременно, только Тарас горел в танке на два дня раньше. Пока его выдернули из машины, пока доставили в тыл… Но он был ходячим. Аркадий — пока еще нет. Почему-то сердце пронзило тоской. Молодой политрук оторвался от созерцания небольшого оконного пространства, прошелся взглядом по палате, в которой находилось еще четверо человек и две пустовавшие койки (их освободили только утром — артиллерист Гогуа Мхетавани выписался из госпиталя и отправился на фронт, а вот еще один танкист, Сергей Мурашов отправился в морг, прикрытый белой простыней, он скончался поутру, так и не прийдя в сознание).