Страница 56 из 88
Из трех сыновей Архипа Майстренко, так получилось, Антон был самым спокойным. Нет, он не был маменькиным сынком, мог постоять за себя, о чем свидетельствовали не только шрам на лице, но и частые синяки — приходилось отстаивать правоту кулаками. А частенько братья шли против других парней плечом к плечу, благо, отец привил им чувство братского плеча. Вот только сам драки Антон не искал, на неприятности не нарывался, а если и приходилось отстаивать себя, так только потому, что его задирали и пытались обидеть или оскорбить. Работу делал по хозяйству беспрекословно, отцу и матери не перечил, был, почти что идеальным сыном. Единственное «но», смущавшее Архипа было то, что сын с юных лет увлекся религией.
Сам Архип был человеком верующим, ну в каком-то понимании этого слова: его крестили, с родителями ходил в церковь, но война сделала его слишком черствым, каким-то каменным. Нельзя сказать, что он разуверился в Боге, но и помощи божьей как-то не чувствовал. Он не стал атеистом и не стал большевиком, но к вере в Бога относился с иронией. Как-то недоверчиво. В их доме по-прежнему совершались обряды. По некоторым воскресеньям и на большие церковные праздники они ездили семьей в город, где церковь еще не закрыли. У них в селе это сделали еще в двадцать шестом. А вот Антон, и Архип чувствовал это, верил истово, честно, на его взгляд, слишком увлеченно.
Поэтому последние годы сын с отцом никак не могли найти общий язык.
Антону любовь к Богу привила бабушка по материнской линии, Параска. Она читала еще мальцу Писание и разъясняла его как могла. Баба Параска была грамотной, все-таки дочка дьячка. Грамоте обучала и внуков, да вот слово Божье коснулось ушей только Антона. Кто знает, почему и как должно было сложиться в книге судеб, но Антон увлекся чтением жития святых, предпочитая это чтение любому другому. Наверное, отец боялся, что в годы гонений сын попробует избрать священническую стезю, и его опасения были небеспочвенны. Антон действительно мечтал не просто о пути священника, он хотел стать монахом и служить только Господу. Понимания в семье он не чувствовал, бабушка умерла три года назад, отец был настроен настороженно, братья — откровенно враждебно, сестре было не до брата, молодую девушку только-только начинали волновать более важные девичьи проблемы, единственным человеком, кто не осуждал его, от кого он чувствовал какую-то, пусть небольшую, но поддержку, оставалась мама. Только она могла изредка что-то спросить его, только она не замечала свет свечи, когда юноша тайком читал Священное писание. Только она могла дать ему чувство уверенности, что он не одинок. И еще была его вера. На Пасху мама умерла. Говорят, если человек умер на Пасху, он сразу же попадает в царство Божие. Антон не знал, так ли это. Вот только перед самой смертью, когда мать уже не вставала и почти не могла говорить, она подозвала к себе Антона и тихо прошептала посиневшими губами:
— В тебе свій шлях, синку. Йди їм. Даю благословення. Йди…[7]
Антон несколько раз подходил к батюшке в Могилеве-Подольском. Это был старый, изможденный, перепуганный человек. Он продолжал служить Господу, но при этом уже не раз бывал на допросах и точно знал, что скоро его ждут большие гонения. Органы давно точили на него зубы. Его арестуют за полгода до начала войны. Предчувствуя свой скорбный крест, он не мог внять просьбам юноши, не мог позволить себе подставить под меч неправедного правосудия еще неокрепшую юную душу. И каждый раз с большим и большим трудом он отказывал юноше в просьбе помогать при службах. Антон не понимал происходящего, он мучился от того, что церковь не принимала его, не поддерживала в душевных усилиях. Его терзали муки отчаяния, неверия в свои силы, ему казалась, что вера его недостаточна, но он не понимал, что нужно сделать, чтобы она окрепла, чтобы стала очевидной, чтобы никаких препятствий на его пути к церкви и Богу не осталось.
Однажды парень услышал про то, что в Румынии никакого препятствия церковному служению нет, что там есть православные монастыри и семинарии, которые работают беспрепятственно, что туда уже кто-то бежал и учится на священника и готовится принять сан. Этот рассказ так сильно запал юноше в душу, что с того дня он не мог найти себе покоя.
Он готовился к бегству. Прекрасно понимал, что без денег перейти границу невозможно, что нужно найти кого-то, чтобы его переправили на тот берег, что надо будет быть готовым к испытаниям, но получалось у него плоховато. Отец твердо держал заработки семьи в кулаке, если Антону и удавалось что-то спрятать, то такую малость, о которой серьезно говорить было стыдно.
Он с каждым днем отчаивался все больше, и, если бы не этот случай, кто знает, удалось ли ему вообще осуществить задуманное.
Антон точно знал, что Господь рядом с ним. Что видит его путь, что понимает его душевные терзания. Сейчас он больше всего мучился тем, что совершил преступление, украл общественные деньги, да еще и ударил старого Мартына. Его совесть не слишком утешало то, что деньги он использует на благо, понимал, что это только его благо, но понимал, что только такая возможность выпала ему, что путь к Богу идет через преступление, и от этого ему было еще тяжелее. Говорят, самый страшный зверь — это человеческая совесть. Вот она-то и терзала Антона, вот она-то и не давала ему уснуть. Никак не давала. И только под самое утро юноша сумел забыться.
[1] — Мне на тот берег надо. Очень надо. На ТОТ берег. Гнат сказал, что вы можете помочь, больше некому (укр.).
[2] — Он моего отца лучший друг. Архип Майстренко, он говорит, вы должны знать (укр.).
[3] — Так мы ж, Майстренки, Меченые, так и прозывают, да и меня тоже (укр.).
[4] — Я не могу тут оставаться, мне крайне необходимо там оказаться. Помогите, Христом Богом умоляю! (укр).
[5] — Есть у меня деньги, есть. Возьмите, сколько вам нужно. (укр.)
[6] — Навсегда. (укр.)
[7] — У тебя свой путь, сынок. Иди им. Даю благословение. Иди… (укр.)