Страница 29 из 67
Свет произвел на них такое же впечатление, как струя кипятка, пущенная в муравейник.
Все зашевелилось, закопошилось, и так как все двинулись назад, то находившиеся на краю падали, увлекая друг друга на скалы.
Но в эту минуту из прорезывавших валы амбразур вырвались целые снопы пламени с продолжительным треском, так удачно сравниваемым с шумом разрываемого полотна.
Целый ураган пуль из пяти различных пунктов Мидуэя врезался в эту копошившуюся кучу. Затем один из прожекторов был перемещен и открыл у самого подножия платформы другую толпу, скрывшуюся среди скал. Другие митральезы, направленные на нее, были приведены в действие. В это время обнаружились при ярком свете лестницы, служившие для подъема на валы, вместе с линией солдат, внезапно остановившихся среди восхождения и падавших друг на друга, извивавшихся, окровавленных.
Не прошло и двух минут, как на платформе оставалась только куча растянувшихся тел, копошившихся под осыпавшим их градом пуль.
Всюду виднелись бегущие тени, бросавшиеся к баркам, которых нельзя было разглядеть, так как они были скрыты за кольцом рифов.
Вдруг рефлекторы потухли, и тотчас прекратилась стрельба.
Битва, или вернее избиение, было окончено. Оно продолжалось одно мгновение, и в этой расправе было что-то страшное. Сейчас беспощадная стрельба откроется снова, еще на несколько минут, пока лодки, увозящие оставшихся в живых, выйдут из своего убежища для того, чтобы присоединиться к своим судам.
Преследуемые снопами света, они потеряют три четверти своих пассажиров.
Пушки Максима, дающие шестьсот пуль в минуту, блестяще сделали свое дело.
Пехотным стрелкам едва пришлось принять участие в борьбе. Те, которые были поставлены в гроте, не сделали ни одного выстрела. Они просто убили штыками несколько японцев, которые, спасаясь от страшного огня из бойниц, спрыгнули с высоты платформы.
У желтолицых не было ни времени, ни желания сопротивляться.
– Пленников нет! – сказал капитан Бродвей.
И в самом деле их не было.
Любопытное обстоятельство, наблюдавшееся еще под Порт-Артуром: из этой груды раненых не слышно было ни одного крика отчаяния, ни одного стона. Только хрипение раздавалось среди мрака, еще увеличившегося после исчезновения электрического света.
Раненый японец безмолвен, как умирающая лошадь.
Спускаясь в грот вместе с доктором Сандерсоном, явившимся для того, чтобы разузнать, нет ли в американском отряде раненых, Морис Рембо натолкнулся на отодвинутое к двери тело Кердока.
Доктор осмотрел его.
На груди его была татуировка в виде дракона, и поэтому можно было предположить в нем китайца. Но под мышкой нашли другую татуировку, изображавшую солнце, вокруг которого были расположены неизвестные буквы, без сомнения, свидетельствовавшие о принадлежности его к одному из многочисленных тайных обществ, быстро размножившихся в стране желтолицых.
Китаец или японец, филиппинец или яваец – эти четыре типа имели много общих черт. Кердок два года работал в качестве предателя в крепости Мидуэй, где он находился с самого начала ее постройки.
Был ли он инженером? На эту мысль наводили его обширные познания в механике.
Быть может, он был японским офицером, принявшим на себя, как и многие другие в чужих краях, скромные и часто унизительные обязанности, для того только, чтобы найти лазейку или открыть тайну?
Никто не узнает этого никогда.
Он принадлежал к числу тех бесчисленных щупальцев, запускаемых японцами всюду и собирающих, особенно во французском Индокитае, все необходимые сведения о международной политике.
Он терпеливо выжидал благоприятной минуты, когда можно будет ввести японцев в маленькую крепость. И в то же время он попробовал помешать прибытию какой-либо помощи извне, произведя незаметно порчу аэроплана.
Это был третий изменник, обнаруженный в гарнизоне за последнюю неделю.
Не было ли их еще больше?
Для защитников Мидуэя это был мучительный вопрос. Скверная черта американской армии была именно в том, что она набиралась из охотников отовсюду, без удостоверения об их происхождении.
Шпионы перерезали телеграф, опорожнили водоем, пробовали ввести неприятеля в крепость. Разве не мог найтись еще четвертый, который взорвал бы пороховой склад? В этом страшном предположении не было ничего невероятного: фанатический японец не задумается пожертвовать собой для своей родины.
Кердок доказал бы это, если бы предчувствие Кэт не привело к иному результату.
Разве он не просил инженера взять его с собой? Для чего это нужно было, как не для порчи аэроплана во время пути и гибели вместе с молодым французом в пучинах Тихого океана?
Когда Морис Рембо объяснял еще девушке, что нужно обречь себя на самоубийство, чтобы совершить измену на аэроплане – он уже был вполне уверен, что имеет дело с человеком, не боящимся смерти.
Разве японцы не доказали при самых разнообразных обстоятельствах, что они не боятся добровольной смерти и готовы удалиться в царство духов, если их самопожертвование может принести пользу родине.
Под впечатлением этой еще раз подтвердившейся страшной истины капитан Бродвей решил тотчас после сражения, что отныне доступ в оба пороховых склада будет открыт исключительно для офицеров.
Дочь сообщила майору Гезею о произведенной атаке на крепость. Он выслушал очень внимательно рассказ об удачной канонаде, разыгравшейся так близко от него.
Его глаз блестел, когда лейтенант Спарк доложил ему о бегстве нападающих и значительных потерях, понесенных ими.
Перед его взором, отражавшим далекие грезы, промелькнул, очевидно, на несколько мгновений призрак освобожденной крепости, так как он склонился к сидевшей около него в раздумье дочери и улыбка, первая улыбка после ужасной раны, озарила его бледное как воск лицо.
Он удержал движением руки лейтенанта, почтительно поклонившегося девушке и собиравшегося покинуть комнату.
– Кэт, моя дорогая, – позвал он ее.
И когда она наклонилась к нему, он обнял ее красивую голову своей здоровой рукой.
– Слушай, моя девочка, – сказал он вполголоса. – Только не плачь, услышав мои слова… Я твердо верю, что господин Рембо доберется на аэроплане до места, откуда можно телеграфировать нашей эскадре… быть может, он даже долетит сам до материка… Но я думаю, что не проживу так долго, до его возвращения… Девять дней… это слишком долго… Нет, – сказал он слабым голосом спустя мгновение, – я не проживу девяти дней… я чувствую…
– О папа, дорогой папа, не говори этого!
– Бесполезно обольщать себя надеждами, мое дитя… Ты видишь, я дышу тяжело и скоро задохнусь… Лучше поговорить с тобой, пока я еще в силах, о моем плане… чтобы не оставить тебя одинокой… И можно ли найти для этой беседы более счастливый день, чем день нашей победы…
– Папа, умоляю тебя! – рыдала Кэт.
– Дай мне сказать тебе… Лейтенант Спарк любит тебя, ты, конечно, не могла не заметить этого, а я знаю. Этому офицеру из известной мне семьи и с благородными чувствами принадлежит будущее. Он достоин вступить в нашу семью и продолжать в ней военные традиции, чтимые нами в продолжение двух веков… Ты желаешь мне, дитя мое, спокойной смерти?.. Прими его предложение и разреши объявить о твоем обручении, пока я еще в силах…
Девушка слушала отца с растерянным видом. Когда он замолчал, крупная слеза скатилась по его бледной щеке…
Она ничего не ответила.
– Мисс, – умолял лейтенант, – верьте мне… я не думал, что сегодня будет решаться вопрос, от которого зависит моя жизнь… Но так как ваш отец, разрешивший мне поделиться с ним моими чувствами, взял на себя ходатайство обо мне, то… позвольте мне сказать, что мое преклонение перед вами началось со дня вашего появления здесь. Самое искреннее мое желание – это посвятить мою жизнь вам.
– Отвечай же, Кэт, дитя мое, – бормотал усталым голосом старик.
Девушка не хотела посвящать своего отца в драму, свершившуюся в гроте.
Опасность, которой она подвергалась, необычайное положение ее там, признание, услышанное ею в такую трагическую минуту и нашедшее в ее душе такой глубокий отклик, все, без сомнения, взволновало бы раненого.